Реквием
Шрифт:
Тони подкручивает ручку радиоприемника. Радио начинает звучать громче.
— Учитывая недавние волнения в Уотербери, штат Коннектикут…
— Господи! — вырывается у матери. — Опять!
— …всем гражданам, особенно проживающим в юго-восточном секторе, настоятельно рекомендуется эвакуироваться во временное жилье в окрестностях Вифлеема. Билл Ардьюри, глава Особых сил, успокаивает взволнованных граждан. «Ситуация под контролем, — сказал он во время своего семиминутного обращения. — Государство и муниципальная милиция совместно работают над локализацией очага болезни и его скорейшим обеззараживанием.
— Хватит! — бросает мать, усаживаясь обратно. — Не могу больше это слушать!
Тони начинает искать что-нибудь другое. Вместо большинства станций лишь потрескивание. Месяц назад была громкая история: правительство обнаружило, что заразные приспособились использовать несколько частот для собственных нужд. Нам удалось перехватить и расшифровать несколько важных сообщений, что привело к победоносному рейду на Чикаго и аресту полудюжины руководящих лиц заразных. Один из них был повинен в организации взрыва в Вашингтоне прошлой осенью. При взрыве погибло двадцать семь человек, в том числе мать с ребенком.
Я радовалась, когда этих заразных казнили. Некоторые возмущались, что инъекция смертельного препарата — слишком гуманно для осужденных террористов, но я видела в этом важное послание: мы не злы. Мы рассудительны и сострадательны. Мы выступаем за справедливость, структурность и организацию.
А противостоят нам неисцеленные, несущие хаос.
— Просто отвратительно! — говорит мать. — Если бы мы сразу же начали бомбардировки, как только… Тони, осторожно!
Тони бьет по тормозам. Раздается визг шин. Меня швыряет вперед, и я чуть не врезаюсь лбом в подголовник переднего кресла, прежде чем ремень безопасности отбрасывает меня назад. Слышится глухой удар. В воздухе пахнет чем-то вроде жженой резины.
— Черт! — вырывается у матери. — Черт! Что за?..
— Прошу прощения, мэм. Я ее не заметил. Она выскочила откуда-то из-за мусорных баков…
Перед машиной стоит юная девушка; ладони ее лежат на капоте. Волосы окаймляют худое узкое лицо, а глаза у нее огромные и перепуганные. Она кажется мне смутно знакомой.
Тони опускает стекло в окне. В машину проникает запах мусорных баков — их несколько, выстроившихся в ряд, — сладковато-гнилостный. Мать кашляет и прикрывает нос рукой.
— Эй, ты цела? — интересуется Тони, высунувшись из окна.
Девушка не отвечает. Она тяжело дышит. Взгляд ее скользит по Тони, по матери на заднем сиденье, а потом по мне. Меня словно током бьет.
Дженни. Двоюродная сестра Лины. Я не видела ее с прошлого лета. Она сильно похудела. И стала выглядеть старше. Но это точно она. Я узнаю вырез ноздрей, горделивый острый подбородок и глаза.
Она тоже меня узнает. Прежде чем я успеваю хоть слово сказать, Дженни отталкивается от машины и стрелой мчится через улицу. На спине у нее болтается старый, испачканный чернилами рюкзак — потрепанный, принадлежавший еще Лине. Поперек кармана черными округлыми буквами выписано два имени, Лины и мое. Мы написали их на этом рюкзаке в седьмом классе, когда нам стало скучно на уроке. В тот день мы и придумали наше кодовое слово, нашу кричалку, которой мы потом приветствовали друг друга при встречах. Халина. Соединение наших имен.
— Ну вот ей же ей, достаточно уже взрослая
— Я ее знаю, — машинально произношу я. Мне до сих пор представляются огромные темные глаза Дженни и ее бледное исхудавшее лицо.
— В каком смысле — ты ее знаешь? — поворачивается ко мне мать.
Я опускаю веки и пытаюсь представить что-нибудь успокаивающее. Залив. Чаек, кружащих в синем небе. Потоки безукоризненно чистой белой ткани. Но вместо них я так и вижу глаза Дженни и ее заостренные скулы и подбородок.
— Ее зовут Дженни. Она двоюродная сестра Лины…
— Думай, что говоришь! — обрывает меня мать. Я запоздало осознаю, что мне не следовало ничего этого говорить. В нашей семье имя Лины хуже любого ругательства.
Много лет мама гордилась моей дружбой с Линой. Она видела в ней подтверждение своего либерализма. «Мы не должны судить о девочке по ее родственникам, — говорила она гостям, если те затрагивали эту тему. — Болезнь не передается генетически, эта идея устарела».
Когда Лина все же подхватила болезнь и сумела бежать прежде, чем ее успели исцелить, мать восприняла это как личное оскорбление, словно Лина сделала это нарочно, чтобы поставить ее в дурацкое положение.
«Все эти годы мы принимали ее в своем доме, — говорила она то и дело в никуда после побега Лины. — Хотя и осознавали, что рискуем. А ведь все нас предупреждали!.. Наверное, стоило нам тогда прислушаться».
— Она похудела, — произношу я.
— Тони, домой! — Мама снова откидывает голову и закрывает глаза, и я понимаю, что разговор окончен.
Лина
Я просыпаюсь посреди ночи, потому что мне снится кошмар. В нем Грейс застряла между половицами в нашей старой спальне в доме тетушки Кэрол. Снизу доносились крики: «Пожар!» Комната была полна дыма. Я пыталась высвободить Грейс, спасти ее, но ее руки выскальзывали из моих. Глаза жгло, дым душил меня, и я знала, что если не убегу, то умру. Но Грейс плакала и умоляла меня спасти ее, спасти…
Я сажусь. Я твержу про себя мантру Рэйвен — прошлое мертво, его не существует, — но она не помогает. Мне по-прежнему мерещится, как ручонка Грейс, мокрая от пота, выскальзывает из моей руки.
В палатке тесно. Дэни прижалась боком ко мне, а остальные три женщины свернулись за ней.
У Джулиана теперь своя палатка. Эдакая небольшая любезность. Ему дают время приспособиться, как давали его мне, когда я только-только пришла в Дикие земли. На это нужно время — чтобы привыкнуть к ощущению близости и к телам, постоянно сталкивающимся с твоим. В Диких землях нет личного пространства и не может быть никакой застенчивости.
Я могла бы присоединиться к Джулиану в его палатке. Я знаю, что он ожидал этого от меня после того, что мы с ним вместе пережили под землей — и похищение, и тот поцелуй. В конце концов, это я привела его сюда. Я спасла его и притащила за собой в новую жизнь, жизнь свободы и чувств. Ничто не препятствовало мне спать рядом с ним. Исцеленные — зомби — сказали бы, что мы уже инфицированы. Мы уже валяемся в своей мерзости, словно свиньи в грязи.