Рэкетир
Шрифт:
— Делмон все равно не уймется, — говорю я. Мы оба ждем от этого парня самого худшего.
— Такого лучше бы стерилизовать. Все равно этот болван не станет пользоваться презервативами.
— А ты купи и дай ему, вдруг попользуется? Сам знаешь, у Маркуса даже на это нет денег.
— Я вижу этого паренька, только когда ему что-нибудь надо. Черт, пожалуй, я поддержу аборт. Девчонка, кажется, дрянь.
Когда заходит речь о деньгах, я не могу не думать о вознаграждении, обещанном по делу Фосетта. Сто пятьдесят тысяч долларов! В жизни не видывал такую кучу денег! Перед рождением Бо мы с Дионн обнаружили, что накопили шесть тысяч. Половину мы вложили в инвестиционный фонд, половину
Я буду богат и в бегах. Я напоминаю себе о необходимости спокойствия, но какое спокойствие при таких обстоятельствах?
Генри нужно оперировать левую коленную чашечку, и мы уделяем время этой теме. Он всегда подшучивал над стариками, жалующимися на болячки, а теперь и сам такой. Спустя час ему становится скучно, и он готов уйти. Я провожаю его до двери, мы обмениваемся сухим рукопожатием. Он уходит, а я гадаю, увижу ли его когда-нибудь снова.
Воскресенье. От ФБР ни звука, все тихо. После завтрака я изучаю четыре газеты, но там почти ничего нового о Куинне Рукере и его аресте. Хотя нет, кое-что я все-таки нахожу: «Пост» сообщает, что федеральный прокурор Южного дистрикта Виргинии представит дело Большому жюри завтра, в понедельник. Если Большое жюри предъявит Рукеру обвинение, то теоретически, согласно соглашению, я должен выйти на свободу.
В тюрьме удивительно много организованной религии. Нам, людям с растревоженной психикой, нужны утешение, мир в душе, спокойствие, поддержка и руководство. Нас унизили, попрали, лишили достоинства, семьи и достояния, ничего не оставив. Нас низвергли в ад, и мы тянем шеи, высматривая путь наверх. Пятеро мусульман молятся по пять раз в день и держатся вместе. Есть самозваный буддистский монах с несколькими последователями. Не знаю ни об одном иудее или мормоне. Зато нас, христиан, полно, и тут возникают сложности. В воскресенье в восемь утра приходит служить мессу католический священник. Когда маленькую часовню покидают католики, там устраивается богослужение без конфессиональной привязки, для приверженцев главных церквей: методистов, баптистов, пресвитерианцев и всех остальных. Это мое время по воскресеньям. В десять утра собираются на свою шумную службу белые пятидесятники: у них гремит музыка, ее перекрывает проповедь, звучат самые разные языки. Этому действу положено заканчиваться в одиннадцать, но иногда, если молящиеся сильно заводятся, оно затягивается. Черные пятидесятники являются в часовню в одиннадцать утра, порой дожидаясь, пока белые уймутся. Слышал, что между этими двумя группами верующих разгораются перепалки, но до сих пор в часовне обходилось без драк. Дорвавшись до кафедры, черные пятидесятники не уходят несколько часов.
Но не надо считать Фростбург заповедником истовых почитателей Библии. Это все-таки тюрьма, и большинство моих товарищей по заключению в часовню ничем не заманишь.
Когда я покидаю свою бесконфессиональную службу, ко мне подходит один из СИСов со словами:
— Тебя вызывают в административный корпус.
Глава 17
Я вижу агента Хански. Он вводит в мою игру нового игрока — федерального маршала Пэта Серхоффа. Поздоровавшись, мы садимся за столик в холле, неподалеку от кабинета начальника. Его, конечно, в воскресенье на территории лагеря днем с огнем не сыщешь, но можно ли за это корить?
Хански протягивает мне документ:
— Обвинительное заключение. Вынесено в Роаноке в пятницу под вечер и пока держится в
Я беру бумагу так, словно это золотой слиток. Я плохо различаю слова. Соединенные Штаты Америки против Куинна Эла Рукера. В правом верхнем углу печать и пятничная дата синими чернилами.
— В «Пост» написано, что Большое жюри будет заседать утром, — бормочу я, хотя мне все ясно.
— Мы дезинформируем прессу, — хвалится Хански. При всем своем самодовольстве он стал повежливее. Наши роли кардинально изменились. Раньше я был жуликом с бегающими глазами, вешавшим им на уши лапшу в надежде освободиться, а теперь остепенился и вот-вот выйду отсюда, прихватив в придачу денежки.
Я качаю головой:
— Даже не знаю, что подумать… Не подскажете?
Хански не надо просить дважды.
— Вот что мы задумали, мистер Баннистер…
— Может, лучше Мэл? — предлагаю я.
— Отлично. Я Крис, он Пэт.
— Постараюсь запомнить.
— Управление тюрем переводит тебя в тюрьму со среднестрогим режимом в Форт-Уэйне, Индиана. Причины неизвестны или не приводятся. Какое-то нарушение режима, взбесившее начальство. Полугодовой запрет свиданий. Одиночное заключение. Любопытные могут найти тебя в Интернете, на сервисе «Пеленг заключенных», но и они быстро уткнутся в кирпичную стену. Пара месяцев в Форт-Уэйне — и новый перевод. Цель — погонять тебя по системе и в ней похоронить.
— Уверен, управлению это раз плюнуть, — говорю я и вызываю у них смех. Похоже, я перешел в команду противника.
— Через несколько минут тебе в последний раз наденут наручники и ножные кандалы и выведут отсюда — с виду обычный перевод. Сядешь в фургон без опознавательных знаков с Пэтом и еще одним маршалом, и они повезут тебя в западном направлении, в сторону Форт-Уэйна. Я поеду сзади. Через шестьдесят миль, перед Моргантауном, мы остановимся в мотеле, там забронировано. Ты переоденешься и пообедаешь, и мы потолкуем о будущем.
— Уже через несколько минут? — потрясенно спрашиваю я.
— Такой план. Есть у тебя в камере что-то такое, без чего тебе не жить?
— Есть. Личные вещи, бумаги, мало ли что…
— Хорошо, завтра это упакуют. Ты все получишь. Тебе лучше туда не возвращаться. Увидят, что ты собираешь вещи, — могут начаться расспросы. Мы хотим, чтобы никто здесь не знал, что тебя увозят, пока ты не укатишь.
— Понятно.
— И давай без прощаний и всего такого.
— Ладно. — Я вспоминаю своих фростбургских друзей, но быстро выкидываю из головы эти мысли. Все они рано или поздно выйдут отсюда и, оказавшись на свободе, тоже не станут озираться. У меня серьезные сомнения, что тюремная дружба выживает на воле. Лично я никогда не смогу встретиться со своими здешними приятелями для воспоминаний о былом. Я стану другим человеком.
— На твоем тюремном счете набралось семьдесят восемь долларов. Мы отправим их в Форт-Уэйн, и они потеряются в недрах системы.
— Опять федеральное правительство напортачит, — сказал я, снова их насмешив.
— Вопросы есть? — спросил Хански.
— А как же! Как вы заставили его сознаться? Он для этого слишком умен.
— Честно говоря, мы сами удивились. С ним работали два наших опытных следователя, а у них свои методы. Пару раз он заикнулся об адвокате, но не настаивал. Ему хотелось говорить, к тому же сыграл роль факт ареста — не за побег, а за убийство. Он пытался выяснить, что нам известно, поэтому разговор вышел длинным. Десять часов! Всю ночь, до самого утра. Ему очень не хотелось в каталажку. Убедился, что мы все знаем, — и сломался. Когда мы сказали, что сядет его родня и почти вся банда, он согласился на сделку. И в конце концов все выложил.