Река

Горбатюк М. Г.

— Кто ты такой?

— Я твое астральное эго, — и он снова зашелся надсадным приступом булькающего кашля, у него изо рта и из носа хлынули потоки воды, а Сирин встревожено сжимал его тонкую изящную руку, почему-то с суеверным замиранием думая о том, что рука эта — дубликат его руки, в ее клетках таятся такие же спирали ДНК, как и у него самого. Тот тем временем затих, приподнялся, сел на крупную гальку, усыпавшую берег, понуро глянув на Сирина:

— Мы с тобой не должны оставаться на одном месте, нужно все время двигаться. Пойдем скорее!

Ни о чем больше не говоря, они поднялись и, поддерживая друг друга, побрели по воде. Небо швыряло им в лица пригоршни воды, а озлобленный насмешливый

ветер вздымал неукротимые злобно шипящие волны, яростно подхлестывающие их сзади, заставляя ускорять шаг. Сирин едва замечал это. Рядом с ним, затравленно озираясь и почему-то до сих пор сжимая это никому не нужное весло, шел самый близкий, самый дорогой, самый преданный его друг, знавший о нем все до мелочей: куплеты любимой песни и привычку лениво покусывать кончик карандаша, немного странную первую влюбленность и слова, с которых он всегда начинал молитву на сон грядущий… Это был второй Сирин, который, с самого своего появления на свет, неутомимо направлял хрупкую ладью его жизни по судьбоносной реке, днем и ночью, зимой и летом, на плесе и на перекате удерживая взятый курс. События двух миров, где в обоих он есть главный действующий персонаж, постоянно переплетались, неумолимо влияя друг на друга и находя свое отражение в совершенно разных пространствах.

— Почему мы так спешим?

— Здесь течет река, а в твоем мире уходит время. Нам нужно поторапливаться, ведь если мы остановимся, твое сердце перестанет биться. И наворотил же ты, брат, делов… Когда погибну я, погибнешь и ты. И наоборот. Понимаешь? Чтобы ты спокойно жил там, я должен аккуратно грести здесь…

— Но почему именно ты очутился в этом мире, а я — в том?

— Спроси у Всевышнего, мне кажется, что только он может заниматься подобными делами. Может, в других параллелях бродят сотни наших с тобой фантомов, ничего не знающих друг о друге. О, проклятый дождь, — он споткнулся и полетел в воду. Ласково усмехаясь, Сирин поставил самого себя на ноги.

— Ну, давай-давай, а то твоему телу на Земле придется худо.

И они снова заторопились куда-то среди этой непроглядной дождливой мглы.

А если я не хочу возвращаться в Город? Зачем мне это? Опять изображать дитя индиго, опять только и делать, что заниматься интроспекцией [2] в нерушимом одиночестве?

— Если родился, значит, для чего-то нужен. Не обязательно знать о своем великом предназначении.

— А будет ли оно таковым?

— Тебе стоит только захотеть, а мне — усерднее поработать веслами, потому что берега станут шире, а пейзажи — живописнее. Ты должен вернуться, потому что наше плаванье не окончено. До западной границы еще очень далеко, — и он лукаво сощурился, легонько ткнув его локтем в ребра. — Твоя жизнь все равно больше не будет такой, как раньше.

2

Интроспекция — метод психологического исследования, который заключается в наблюдении собственных психических процессов без использования каких-либо инструментов или эталонов.

— А ты обещаешь?

— Да, ведь моя прежняя лодка разбилась. Придется строить что-то новое.

…Дождь смолкал, оставляя на ветвях деревьев гирлянды сверкающих капель. Среди туч появлялись голубые заплаты, взволновавшаяся река успокаивалась, усмиряя свои просветлевшие воды. Два близнеца бодро шагали вдоль берега. Им не о чем было говорить, потому что все помыслы и секреты их делились на двоих. Сирин с дружеской теплотой, к которой примешивалась капелька грешного эгоизма: «Ведь это же я! Я с макушки до пяток!», взирал на своего собрата. Смотреть на себя со стороны было интересно до необычайного. Всегда критичный к себе, он находил

в идущем рядом все новые и новые притягательные черты, на которые никогда не обратил бы внимания в себе самом. Белоснежное крылатое счастье владело им, будто бы никогда и не было гнетущего темного Города, парка и вездесущей смерти, нетерпеливо обхаживающей его умирающую плоть в другом измерении.

— Я же не умру?

— Нет, дождь закончился, значит, опасность миновала. Можем даже ненадолго присесть.

Потрепанные после отчаянного противостояния со штормом, они разлеглись на мокрых, покрытых зеленоватой слизью камнях, которые загромождали берега.

— Не знаю, как быть с лодкой…

— Это точно… Может, попытаться построить плот?

— Им так сложно управлять…

— Зато надежнее!

Перекинувшись быстрыми улыбками, они замолчали. Над их головами застыло в лазурном небе похожее на пушистого белого котенка облако. Сирин, тот, что пришел из Города, лениво указал на него рукой:

— Смотри, вот бы искупаться в таком! Как в сугробе!

— Ты любишь снег?

— Ну да… Особенно когда просыпаешься, а все вокруг за одну ночь становится белым…

Тот покачал головой:

— А я не очень…

— Не может быть! — Сирин приподнялся на локтях. В глазах его чуть тлела тревога. — Значит, мы все-таки отличаемся друг от друга?

— Это мелочи, главное в другом. Я умирать не хочу. Как знать, может, там, впереди, ели сменятся пальмами?

— Не думаю… Во всем виноват этот трижды клятый Город. И эти антропоморфные клоны…

— Ты думаешь? Я постараюсь помочь тебе навсегда уйти из этого пространства. Обещай только, что не будешь ничему удивляться. А пока останься со мной. Одному здесь тоже бывает грустно.

— Мне правда будет гораздо легче существовать там, зная, что где-то, пусть даже очень далеко, у меня есть ты.

— Да нет же, совсем близко, у тебя в груди. Только не устраивай мне больше таких штормов, как был… — Вот если бы у меня и в Городе оставался кто-то настолько родной!

Небо совсем очистилось, и вода сверкала под лучами солнца, как рыбья чешуя. В сочной и едва примятой траве, окаймлявшей границу леса, блестели стразики дождевых капель. Где-то посреди золотистого сумрака чащи нежно перекликались невидимые птицы. Река, лес, лучезарное небо — все пробуждалось, оживало, выползало на свет из укромных норок и начинало задорную возню под сенью деревьев. Дождь принес радостное обновление, а ядовитая тоска захлебнулась и растаяла под его упругими чистыми струями.

— Глядя на тебя, мне снова хочется жить. Ты — мой ангел-хранитель.

Тот лишь спрятал счастливую улыбку:

— Ну что, строим плот и отчаливаем? Не беспокойся, для этого достаточно одного только нашего желания.

Они поднялись, встали друг напротив друга, сплетая воедино пальцы рук.

— Нужно просто очень сильно захотеть… Представь его: несколько бревен, связанных между собой веревкой. Можешь добавить мачту с парусом, тогда попутный ветер станет помогать нам. Давай!

Они крепко сжали руки, ощущая покалывающее напряжение в области мозжечка. Наконец Сирин разжал веки:

— Гляди! Получилось!

Новенький плот колыхался у берега. Очищенные от коры бревна еще хранили в себе свежий смолистый запах. На краю его ждал своего часа отесанный шест.

— Бросай весло, чтобы оно не связывало нас с прошлым!

Они разом вскочили на плот, чуть не перевернув его, и с хохотом соскользнули на мелководье, распугав клевавших что-то на каменистом дне мальков.

— Так ничего не выйдет, надо по очереди!

Сирин сам оттолкнул неповоротливый плот от берега. Дальше течение само понесло его вдоль раскидистого зеленеющего леса. Среди елок забелели теперь березовые стволы. Мальчишки, полубонявшись, лежали рядом и разговаривали: