Регент
Шрифт:
Но Филиппа оказалось не так легко уговорить. Очаровательная невеста-полуребенок не возбуждала в нем никаких чувств. Чего нельзя было сказать о старшей дочери мадам де Монтеспан, такой пикантной, с вьющимися каштановыми волосами и заразительным смехом, такой веселой и всегда готовой к рискованным забавам.
Дюбуа показывает своему ученику, какими опасностями чреват отказ жениться на младшей дочери мадам де Монтеспан и какие выгоды ждут того в случае согласия. Аббат уже считал, что добился своего, когда Мадам решительно бросилась в наступление и заставила Филиппа пообещать, что он никогда не даст своего согласия на этот брак.
Герцогу Шартрскому 9 января 1692 года неожиданно передают приказание короля
Людовик XIV внушал Филиппу панический страх, как, впрочем, и всей семье. В этот день больше чем когда-либо юноша испытывает трепет перед «пугающим величием» короля, его багровым лицом, на котором оставила свои следы ветрянка, перед безукоризненностью его манер и твердостью его голоса.
Король говорил долго. Может ли он дать своему племяннику б'oльшие доказательства любви и привязанности, чем предлагая тому стать его зятем? Но, страстно желая этого союза и не понимая причин упорства племянника, король предоставляет ему полную свободу действий.
Филипп, презирая самого себя, бормочет, что готов покориться воле родителей — Месье поспешно дает согласие. Король немедленно послал за Мадам, уже предупрежденной о случившемся, но еще не потерявшей надежду на то, что сын останется верен своему слову. Она узнала, что против этого брака никто не возражает и ждут только ее согласия. Мадам поняла, что загнана в ловушку. Бросив уничтожающий взгляд на дрожавшего принца, она быстро согласилась и, сделав реверанс, в ярости удалилась.
Кто же не знает, что было потом? Было объявлено о свадьбе — сначала у мадам де Ментенон в присутствии дрожавших от страха жениха и невесты, затем в торжественной обстановке в присутствии всего двора, когда Мадам нервно мерила шагами зеркальную галерею Версальского дворца, разражаясь то проклятиями, то слезами. К ней подходили придворные с поздравлениями, больше походившими на соболезнования. Во время данного королем по этому случаю ужина Мадам и ее сын обильно роняли в тарелку слезы, а потом Мадам вызывающе повернулась спиной к королю, склонившемуся перед ней в поклоне, и как венец всего — звонкая пощечина, которую эта оскорбленная мать закатила багровому от смущения герцогу Шартрскому. Какой подарок сплетникам, любителям скандалов и авторам мемуаров! Герцог Сен-Симон не променял бы приглашение на этот ужин и за место в раю!
Король осыпал Филиппа почестями, способными разжечь пыл в любом честолюбивом сердце: ему предлагались военные должности, управление провинциями и многое другое. Не колеблясь, нарушил король завещание Ришелье, который оставил свой дворец монарху — Пале-Рояль был предоставлен в полную собственность Месье в награду за его сговорчивость. Мастера тут же начали работы по переустройству дворца.
И однажды утром ошеломленные парижане увидели, как кортеж его величества остановился перед знаменитым зданием: отцовская любовь победила отвращение, которое король питал к своей столице, и, как простой смертный, он явился посмотреть на апартаменты своих детей.
Людовик XIV прошелся по дворцу, где сорок лет назад он узнал, как велика может быть ярость народа, — дворцу, откуда он бежал. С придирчивостью знатока осматривает король дворцовые помещения, галерею, уставленные драгоценными произведениями искусства залы, комнату герцога Шартрского, увешанную коврами с сюжетами из древней истории, и комнату герцогини, стены которой обиты белым и золотым шелком. Когда сопровождаемый восторженными возгласами толпы король покидал дворец, парижане с гордостью отмечали, что он провел в столице полтора часа!
Увы! Ни королевская забота, ни пышность празднеств, которыми Месье хотел потрясти двор, не могли развеять печали
Это счастливое семейство 18 февраля торжественно появилось и часовне версальского дворца. Все восхищались молодыми. Исполненный достоинства герцог Шартрский был в белых одеждах, расшитых бриллиантами; худощавый, несмотря на входившую в моду немецкую пышнотелость, красивый, с прекрасным цветом лица, немного щурившийся от близорукости, с чувственным ртом, очертания которого напоминали Генриха IV. Невеста, непорочная, как лилия, в платье, украшенном кружевами и вышивкой, казалась веселой; ее несколько удлиненное лицо светилось улыбкой, белокурые локоны украшены диадемой. Талию мадемуазель де Блуа нельзя было назвать безупречной, но красотой рук она могла соперничать лишь со своей бабушкой, Анной Австрийской, а ноги поражали миниатюрностью.
Вел службу кардинал де Нуйон. За свадебной церемонией последовали обед, прием, концерт, ужин и бал, на котором было все, кроме веселья. Затем торжественный кортеж проводил молодых в покои, где из королевских рук новобрачные получили свадебные рубашки и удалились туда, где их ждала огромная позолоченная кровать, которую ранее благословил дворцовый капеллан.
А на другой день признательный король позвал в «святая святых», каковым считался кабинет мадам де Ментенон, сына аптекаря из Брив-ля-Гайард и спросил, что тот желает получить за оказанную услугу.
Это был первый и последний раз, когда Дюбуа потерял голову. Ошеломленный, он возомнил себя Мазарини и, не моргнув глазом, попросил кардинальскую шапку. Воцарилось глубокое молчание. Раздражение и недовольство отразились на лице короля, которое сразу стало ликом разгневанного божества, перед которым дрожали даже самые отважные, — дерзкий аббат понял, что теперь он должен уйти в тень.
Герцогу Шартрскому было семнадцать с половиной, герцогине еще не исполнилось пятнадцати. Оба были умны и красивы и оба могли встретить любовь на своем пути, если бы глупая династическая гордость не обратила ее в бегство.
Некоторые представления со временем меняются, как мода, и нам сегодня трудно себе представить, какой властью в XVII веке обладало понятие «ранга» над всеми, начиная с праздных принцев, для которых оно было главной заботой. Следует признать, что Филипп был менее других подвержен этому юношескому предрассудку, но унижение, пережитое им во время помолвки, осталось мучительным воспоминанием, да и безутешная мать каждый день настраивала его против незаконнорожденных детей.
Несмотря на внешнюю хрупкость, юная принцесса по натуре отнюдь не была жертвой. Когда что-то задевало ее, в душе девушки рождалось высокомерие мадам де Монтеспан, и она отвечала на дерзость презрением. Окруженная с ранней юности недругами и слишком высокомерная, чтобы просить кого-либо о помощи, она сделала своим единственным оружием гордость, доведенную до неистовства. Ей ставили в упрек, что она рождена вне брака, а она превратила это в достоинство, уверенная, что дочь великого короля выше любого из принцев крови. Неравный брак с герцогом Шартрским? Но это она оказала честь Орлеанскому дому, смешав их кровь с кровью Людовика XIV! После нескольких оскорблений, проглоченных молча, она вела себя со свекровью и с мужем с надменностью и высокомерием, выводившими Мадам из себя. Филипп звал ее «мадам Люцифер», и она говорила, что это прозвище нисколько ее не задевает.