Рецидив
Шрифт:
Дышу, глотаю слезы, но все равно не могу успокоиться, кое-как отползаю, поправляя на себе футболку, в руке тяжелая статуэтка медведя. Она здесь была, как мы въехали, бурый медведь под бронзу, массивная статуэтка-пепельница.
Смотрю на мужчину, он лежит, раскинув руки, двигаюсь ближе, сквозь слезы и истерику вижу на голове, чуть выше виска, багровую кровь. Снова задерживаю дыхание, сердце перестает биться. Может, я убила его? Подползаю, не хочу его трогать, вдруг очнется. Но одними пальцами нащупываю сонную артерию на шее, утираю, размазывая по лицу обжигающие слезы.
— Мамочка,
Снова реву, зажав рот рукой, в голове пульсирует острая боль. Во мне намешано все подряд: боль, обида, несправедливость. Перешагиваю через отчима, иду в свою комнату. Замок давно сломан, но надеюсь, что в отключке он пробудет не один час. А завтра, как всегда, ничего не будет помнить. Соберутся дружки, а мне придется ночевать у Шиловых, боясь попасться на глаза хоть одному из них.
Забираюсь на подоконник, смотрю на ночной проспект, там кипит жизнь, которой у меня нет. Нет больше того, что было раньше, и больше уже никогда такого не будет. Я никогда больше не буду прежней.
Отчим проболтался мне как-то, почему моя жизнерадостная, красивая мама в тридцать пять лет перерезала себе вены. Он рыдал, просил прощения, а я слушала его и не верила, лишь потом накрыло. Правда была шоком, реальным шоком для меня, тогда еще подростка. Никогда, никогда в жизни я его не прощу, прокляну, буду плевать на его могилу, если найду, конечно.
Мою мать изнасиловали сразу несколько здоровых мужиков, на глазах ее мужа, моего отчима. Это было показательное наказание, чтоб он начал шевелиться и искать те деньги, что украл. Я тогда толком не понимала, что и кому он должен. Но наказали не его, а мою маму. Жестоко. Несправедливо. Она не выдержала, ушла, вскрыв себе вены.
Плачу навзрыд, кричу в свои ладони, сердце вырывается из груди. Могу ли я осуждать ее за то, что она бросила своего ребенка, не пережив насилия? Не знаю даже.
Резко просыпаюсь, всхлипываю, открываю глаза. Снова эти кошмары, в которых только слезы и боль выворачивающая наизнанку. Сердце так же ломает ребра в груди.
— И часто тебе снятся кошмары?
Смотрю в сторону кресла, в нем сидит Морозов, в одних джинсах, внимательно меня разглядывает. Солнце заливает ярким светом мое убогое жилище. Неужели в этом городе бывает солнце?
— О, господи.
Тяжело вздыхаю, закрываю лицо руками, падаю обратно на постель. Понимаю, что я совершенно голая под тонким покрывалом, что у нас был секс, а потом я отрубилась прямо на его плече, словно провалилась в пропасть. Накрываюсь с головой, не привыкла смотреть своим проблемам в глаза, а этот парень, точно, моя проблема.
— Агата.
Зовет тихо, но уверенно, не хочу выбираться из своего убежища. Вспоминаю, что было совсем недавно, чувствую, как тело вновь наливается возбуждением. Он странно на меня влияет, очень странно. Не могу понять, хорошо это или плохо, но с ним я женщина, а не ущербный кусок мяса, не способный ничего чувствовать.
— Агата!
— Что тебе? Тебе разве не надо на работу? Или ты не работаешь?
Только сейчас замечаю, что пахнет
— Так я уже на работе.
— Какая интересная у тебя работа.
— Сам удивляюсь, повезло, не иначе.
— Твое везение закончилось.
Он встает с кресла, подходит, садиться рядом, диван скрипит под его весом, внимательно смотрит, убирая с моего лица волосы. Он не психует, не дергается, я своим поведением доводила всех, трудный подросток, все дела. Учителя вешались, одноклассники не связывались лишний раз. Как Морозов еще не высек меня за слова и выходки, одна пощечина чего стоит.
Чувствую, как щеки заливаются краской, вспоминаю, как он брал меня на кухне, как я отдавалась ему.
— Да, мне тоже понравилось.
Он что, умеет читать мысли?
– О чем ты? — включила дуру.
— Именно о том, что ты подумала и покраснела. Так часто тебе снятся такие сны?
— Нет, не часто, — снова вру.
— Ты не умеешь врать, Агата Андреевна.
— Откуда?
— Не важно, но мне очень важно знать, где моя тачка.
Он смотрит так внимательно своими голубыми холодными глазами, я помню, в них был огонь, но сейчас его нет, становится неуютно. Сама изучаю его лицо, он так близко, на щеках щетина, он царапал меня ею. Сильная шея, широкая грудь, рельефные мышцы. Большой длинный шрам под левой грудью, не замечала его раньше, да я вообще ничего не замечала.
— Я, правда, не знаю где она.
— Кто твои дружки?
— Не знаю, просто парни, подошли, попросили сыграть, что меня похитили, мол, так будет убедительнее, когда в багажнике девушка, да еще и связанная.
— Допустим, что дальше?
Он не верил ни одному слову, было видно, а я врала, хоть сказки пиши. Но чем больше я говорила и смотрела в глаза Морозова, тем больше тонула в них. Они у него, словно чистое морозное небо.
— Если ты будешь так смотреть дальше, то, может, я и поверю в эту фантастическую историю. А если ты еще опустишь покрывало, то я начну думать не той головой.
— Да пошел ты!
— Вот, теперь узнаю свою дикую штучку.
Глеб так откровенно и громко смеется, резко притягивает меня к себе. Целует, моментально проникая в рот языком, по телу жар, тихий стон.
— Целуешься ты лучше, чем врешь.
Глава 13 Глеб
Глеб
Она так быстро уснула, прямо на моем плече, а я лежал, смотрел в потолок, покрытый от времени мелкой сеткой трещин, прижал девушку к себе, чувствуя ее дыхание кожей.
Что произошло на кухне, наверно, ни она, ни я так толком и не осознали. Стоны, поцелуи, обнаженное тело Агаты, скинутый под ноги халат. Подхватываю ее под ягодицы, не разрывая поцелуй, усаживаю не на шаткий стол, а на подоконник.
Теплая гладкая кожа под моими ладонями, сжимая талию, притягиваю ближе. От нее невозможно оторваться, если учесть, что она максимально раскрытая и голая передо мной. Сама стягивает с меня кожанку, поднимает водолазку, теперь ее руки на моей коже, а по спине мурашки.