Речитатив
Шрифт:
– Как я отношусь к Достоевскому? – задумчиво переспросил Юлиан, и снова почувствовал нарастающее внутри раздражение, но тут же подавил его и, слегка пожав плечами, ответил:
– Я не являюсь его большим поклонником, он мне, знаете ли, напоминает человека, который мечется в поисках им же самим запрятанных ценностей, роет сложные ходы, а за ним в эти катакомбы лезут его герои, не очень-то понимая, почему их уводят к истине такими непростыми путями. То есть психику человеческую он постоянно испытывает на разрыв, и это мне, как психологу, интересно… до определенного момента. Но возникает вопрос, что же движет автором? И я прихожу к выводу, что движут им одновременно и возвышенные, и низменные страсти: деньги, страсть к игре, любовь к русской идее или ненависть к чужакам, осквернившим эту идею… А почему вы спрашиваете: не все ли вам равно, как я отношусь к Достоевскому?
– Простите меня, вы правы, я просто подумал,
– Скажите, какая у вас специальность? – спросил Юлиан.
– Я поэт.
– Поэт – это не специальность.
– Возможно, но для меня на сегодняшний день поэзия – та соломинка, за которую я хватаюсь и даже удерживаюсь на плаву. Я сейчас пособие получаю, нигде не работаю, иногда пописываю в газеты, журналы… Они мои стихи печатают, но редко. Стиль мой не очень подходит, не та тематика. Но это моя жизнь. Мое последнее алиби и оправдание моего существования перед Богом.
Марсель
Он сотворил улыбку, больше похожую на гримасу, и достал из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
– Я прошлую ночь не спал, все думал, как я буду психотерапевту о себе рассказывать, какими словами… Ничего так и не придумал, зато написал стихи. Можно я вам почитаю?
Юлиан кивнул.
– Я не вычитывал еще и знаки препинания не везде проставил. Это я так, для себя отмечаю… Вот, послушайте:
Мне досталось место в первом ряду партера…
Кино уже началось. Я ненавижу сидеть
в грубом приближении к экрану,
где лица актеров напоминают
марсианский пейзаж с ручейками капилляров,
впадающих в глубокие ущелья морщин,
рассекающих лицо от крыльев носа
до подбородка…
И нетрудно увидеть пещерные наросты
в ноздре главного героя
и следы оспин на его щеке
и воронью лапу у виска…
а пот, проступающий на лбу,
напоминает мыльные пузыри
на бугристом комке отжатого белья.
Но я терпел все эти неудобства
близкого соприкосновения с крупным планом,
мысленно поругивая режиссера
за любовь к наплывам… я терпел…
я ждал вознаграждения за свое терпение,
и оно пришло в сцене, которую только и надо
смотреть с первого ряда, если ты оказался
в старом кинотеатре, где экран от зала
отделяет узкая рампа.
И все во мне сжалось от предчувствия,
хотя на экране воцарилась тьма
и только журчал проектор,
как далекий лесной ключ…
Но в этой темноте двигалась тень,
тень обнаженной женщины…
и я был единственным, кто увидел
петельку слюны у нее на подгубье
и мистерию соска, отделившегося от тела…
Камера медленно обошла ее сзади,
и черный водопад ее волос
заструился по моей щеке…
А затем включился звук.
Я услышал щелканье босых ступней
по прохладным паркетинам,
и внезапно солнечный взрыв
ослепил меня.
Женщина распахнула ставни,
и я от этого немыслимого света
зажмурил глаза, а когда их открыл,
она уже торопливо спускалась по лестнице,
прижав локтем сумочку к бедру…
и долго еще ее каблучки стучали по брусчатке…
Это было в Марселе,
и корабельный гудок как послесловие
солнечного взрыва
угасал над городским смогом,
оставляя на сердце горький осадок
чего-то…
Он замолчал.
– Это всё? – спросил Юлиан.
– Да. Это конец стихотворения, – сказал он, не поднимая глаз, потом сложил вчетверо листок и продолжал держать его, слегка проглаживая пальцами на сгибах.
– А вы бывали в Марселе?
– Нет, никогда не бывал.
– Вы женаты?
– Жена от меня ушла три месяца назад.
– Вас Александром зовут, верно?
– Александр. Можно просто Саша.
– Саша, я не специалист в поэзии, не могу вам даже сказать – понравились ли мне ваши стихи, но мне понравилось, что вы в них ищете самого себя. И я понимаю, что уход жены для вас тяжелое испытание, а стихи словно держат вас на плаву. Но вам сейчас не это надо, вам не закрываться надо в своей скорлупе, в своих страданиях, пусть при этом из вас льются стихи, как Млечный Путь, вам необходимо другое… И вы, наверное, пришли ко мне, чтобы вылезти из этой скорлупы или, говоря вашим же языком, найти выход из тупиковой улицы. А знаете, как на самом деле надо искать выход из тупика? Надо не пятиться назад – это то, что вы делаете, а развернуться на 180 градусов, и тогда станет понятно, куда следует направить себя. Понимаете, о чем я говорю?
– Развернуться на 180 градусов – значит повернуться лицом к реальности. Я пробовал… Распахнул ставни… и чуть не ослеп. Лучше пятиться в темноте… если и провалюсь в яму, хоть не замечу… Все произойдет, даст Бог, быстро. Знаете, недели
Собеседник
Юлиан откинулся в кресле и развел руками:
– Да, вы действительно герой из Достоевского. Они тоже отчаянно рефлексируют или смиренно сносят страдания. Гениально! Может быть, Фрейд и прав, он считал Достоевского лучшим из мировых писателей. Достоевский, пожалуй, в этом смысле действительно гений, потому что он, как Крысолов из Гамельна, ведет их всех – и читателей, и героев за своей дудочкой. И они покорно идут за ним. И вот вы туда же… Послушайте, Саша… – Юлиан сделал паузу. – Все отвечают за всех… так кажется? А почему бы вам не произвести одну простую математическую операцию, которая все сразу поставит на свои места. Помните, как в школе сокращали дроби или правую и левую части уравнения. И если вы это множество сократите до единицы, получится не Достоевский с его униженными и оскорбленными, а какой-нибудь Милтон Фридман с простой логикой свободного человека, и формула будет звучать так: каждый отвечает за себя. Как вам такой поворот?
– Мне не нравится. Я таких людей здесь нередко встречаю. Они окружили себя комфортом, и все трагедии, что происходят вокруг с их близкими, их не волнуют. Это другой мир, в который они не заглядывают… Не дай Бог увидеть чужое горе, еще, гляди, денег попросят и настроение подпортят – это их философия, и я никогда в их шкуру не влезу. У меня будет отторжение.
– Я бы хотел вам помочь, но вы мне должны рассказать, что у вас произошло, не прибегая к Достоевскому, а как в стихотворении, максимально приблизясь к экрану, с деталями, которые, как занозы сидят в вашей душе… Насколько я могу судить, уход жены стал главной причиной угасания вашего жизненного тонуса и появления всех этих депрессивных мыслей?
Александр снова попытался закрыться улыбкой, но вышла гримаса, и он кулаком быстро стер слезу со щеки.
– Я, в общем-то, не виню ее, не имею права. Я сам причина своих несчастий. Это все мне понятно.
– Она полюбила другого?
– Да, у нее появился мужчина.
– Достойный?
– Что?
– Достойный мужчина? Лучше вас? Интереснее как собеседник? При деньгах, квартире?… О других плюсах мы сейчас не говорим.
– Нет, я не думаю, что он как собеседник интереснее, хотя… можно ведь и с поленом вести беседу. Полено умеет слушать и даже возгораться. А деньги у него, конечно, есть… не такие уж большие, но он работает в компании. Наверно, получает премиальные, имеет страховки…
– Саша, а если бы я вашей жене задал тот же вопрос о ваших достоинствах, как собеседника и как человека, на которого можно опереться, подумайте и скажите: сколько бы она вам поставила баллов по десятибальной системе?
Александр мучительно потер ладонью подбородок:
– По крайней мере, когда-то я был для нее не просто собеседником, она любила слушать мои стихи, она понимала нюансы в них, и мне казалось, что это восхищение будет для нее вечной приманкой, но я, видимо, переоценил себя или наоборот – недооценил ее… И думаю, ей просто стало со мной скучно, ее перестали трогать вещи, которые раньше вызывали восторг, – я говорю о стихах. Может быть, я что-то потерял в ее глазах…
– Мне кажется, вы потеряли жизненный тонус, свой темперамент. Вы стали одиноким зрителем в первом ряду партера. Крупный план вас раздражает, вы видите гнойнички и оспины на коже героя, а на деле – это ваше лицо, с которым вы живете в разладе. Вы превратились в скучное домашнее существо в стоптанных тапочках, вас разлюбили, потому что вы, в первую очередь, разлюбили себя. Вы не охотник и даже не хранитель очага – вы изгой в собственном доме, потому что огонь, который в вас горел, – погас, и вы не хотите даже рукой пошевелить, чтобы его разжечь.