Развитие Души
Шрифт:
Даже в том горестном состоянии, в каком она находилась, Йехида расхохоталась:
— Это как же, один мертвец оживляет другого?
— Именно. Дело в том, что плоть состоит из такой непрочной материи, что от малейшего прикосновенья рассыпается в прах. Ты вот считаешь, что воскресение вещь невозможная. А между тем, это проще всего. Смерть — она как паутина. Достаточно самого слабого дуновения ветра… Так что вернуть кому-нибудь жизнь, даже себе самой — страшное злодеяние. Сокращать срок смерти нельзя. За это последует новая кара и новая смерть. Но мертвецов не только нельзя оживлять — их нельзя убивать! Подобно тому,
— Вранье. Ложь. Домыслы Ангела Смерти…
— Нет, все это истина. Все законы там зиждутся на одном принципе: смерть ближнего тебе так же должна быть дорога, как твоя собственная смерть. Запомни эти слова, они пригодятся тебе в дольнем мире.
— Все! Это невыносимо…
И Йехида заткнула уши.
— Пойдем, сестра.
8.3 Часть 3
Прошли годы. Йехида совсем позабыла тот мир, в котором когда-то жила. Но там оставалась мать — и каждый год она зажигала поминальные свечи по дочери. Здесь, на Земле, у Йехиды была новая мать — мертвая. Как и мертвый отец. И мертвые братья. Мертвые сестры. Йехида была студенткой горнорудного техникума и одновременно посещала семинар в университете.
Университет носил пышное имя «Ригор мортис» (Оплот мертвых) и располагался в центре молодежного городка мертвецов, поставляя мертвые кадры для кладбищенских нужд.
Была весна, время года, когда гниль на Земле расцветает всей своей коростой — зеленым и красным. От могил, от деревьев, надгробий, от вод, в которых омываются трупы, поднималось зловоние. Мириады существ, еще недавно под снегом живых, выбрались на волю, становясь то цветами, то мухами, то бабочкой, то червяком — всякий сообразно своему преступлению и своему наказанию.
Они исторгали крики, рычание, шорохи — разноголосье агонии. Но Йехида уже успела породниться с этим «эвель авалим», суетою сует мертвецов, и потому все вокруг представлялось ей жизнью. Она сидела в парке на скамье, устремив взгляд к Луне — вечному черепу, освещающему темную Землю.
Как всякий мертвец женского пола, Йехида мечтала продлить свою смерть: предоставить могилу своего лона кому-нибудь из вновь умерших. Но чтоб это стало возможным, нужен был еще Он, мертвец-самец. С ним ей следовало соединиться, а как это сделать без ненависти — без чувства, которое на лживом языке мертвецов называют любовь?
Йехида сидела на скамье, глядя в пустые глазницы и провал носа на черепе мертвой Луны, и тут на другой край скамьи присел молодой мертвячок, в белом саване, в соломенной шляпе и башмаках, сшитых из кожи теленка. Два мертвеца стали в сумерках пялиться друг на друга, таращить глаза, которые и при солнечном-то свете — непроглядно слепы. Потом незнакомец спросил:
— Извините, фройляйн, не скажете, который час?
На этом обширном кладбище время всегда отмеряют. Каждый мертвец в глубине своего существа ждет, чтобы ссылка его поскорее закончилась. Ждет и надеется. Но сам про это не знает. Напротив, всем им даже кажется, что жаль каждой ушедшей минуты.
— Который час? — так и вздрогнула отчего-то Йехида.
На запястье у нее был некий прибор, отмеряющий время, деля его на доли и дольки. Но знаки на циферблате были так мелки, а свет такой тусклый, что она ничего не могла разобрать. Заметив это, молодой мертвячок, не без умысла,
— Позвольте, я взгляну. У меня стопроцентное зрение!
— Взгляните, пожалуйста.
Все, что на кладбище этом делается, — одно притворство. Для всего ищут повода, видимости, зацепки — чего-нибудь для отвода глаз. Не зря называют Землю олам ашекер, ложный мир. Собеседник взял в свою руку руку Йехиды и наклонился над циферблатом. Не в первый раз ее за руку брало мужское существо, но сейчас она вся почему-то затрепетала. Он долго рассматривал цифры, потом сказал:
— Четверть одиннадцатого или около этого…
— Так поздно? — всполошилась Йехида. — Мне пора…
— Разрешите представиться, Йехид.
— Йехид? Как вы сказали: Йехид? Это же я — Йехида.
— Йехида?… Невозможно… Такое редкое имя — и вдруг!
Оба они умолкли. Оба сидели, прислушиваясь к смерти в крови. Потом Йехид сказал:
— Прекрасная ночь.
— Удивительная.
— Есть нечто в весне, чего словами не передашь.
— Словами ничего не передашь…
И как только она это произнесла, оба поняли, что обречены стать парой и подготовить могилу для нового мертвеца. Потому что, как ни мертвы мертвецы, в них всегда остается искра жизни — искра знания, заполняющего мир и не дающего нам заблудиться во мраке.
Смерть — это маска, личина. Через эту личину всякий раз пробивается тоненький луч сверкающей правды. Мудрецы про смерть говорят: мыльный пузырь; он висит не больше мгновенья, и проткнуть его можно соломинкой. Но мертвецы — глупцы. И гордецы. Они, видите, стыдятся смерти своей! Обряжают ее словесами, иносказаниями. Чем мертвее мертвец, тем разговорчивей он, тем речистей.
— А можно спросить, где вы живете? — спросил Йехид.
«Где же я его видела? — мучительно припоминала Йехида. — Откуда мне так знаком этот голос?»
— Да здесь, неподалеку, — отвечала она.
— Вы не будете возражать, если я вас провожу?
— В этом нет необходимости, благодарю вас… Но если вам хочется…
— Да, конечно! Все равно мне еще рано отправляться спать…
Йехид поднялся, Йехида встала следом за ним. «Так это и есть мой суженный, мой нареченный, тот, о ком я мечтала с детства? — спрашивала она себя. — Йехид! Это же надо, совпаденье какое! Случайно ль оно? Может, это судьба? Да, но что такое судьба? Лишь вчера профессор нам объяснил, что судьбы не бывает. Никакого Промысла Божьего нет. Вселенная — это определенный физико-химический процесс, результат космического взрыва…»
Мимо проехали дрожки, и Йехида услышала, как Йехид ей говорит:
— Вообще-то я по природе своей очень скромный… Не хотите ли прокатиться на дрожках?
— Прокатиться?… Куда?
— Просто так. Прогуляться. Здесь такие аллеи…
Она не обиделась, не рассердилась, как обычно, когда ей, бывало, предлагали подобное. Она только сказала:
— Может, лучше не надо? Зачем вам тратиться?…
— Ах, что деньги? Живем один раз!
Дрожки подъехали и они сели. Йехида сознавала, что напрасно она согласилась так сразу, поехала, толком даже не зная с кем. И потом, что он подумает про нее? Что она какая-то шлюха, готовая с кем попало отправиться… Ей хотелось ему объяснить, что и она тоже очень скромная, и совсем не такая, как ему может показаться, — но она поняла, что поздно: она безнадежно скомпрометировала себя!