Разведчики
Шрифт:
Марин спустился к озеру. Берег почти не изменился: те же редкие деревья, та же песчаная полоса у воды, только заросли дорожки да кустарник выше и гуще. С этого берега в сорок первом году они уходили с заставы. Густой дым пожара висел тогда над озером, отчаливала последняя лодка… Шохин бросился в воду, поплыл за ней… Потом взрыв… Марин не помнит, как отшвырнуло его, но очнулся он вот в этих кустах, отсюда смотрел на горевшую заставу…
Шаг за шагом двигался Марин вперед. Побывал у минного поля, вспомнил камень, у которого увидел Котко с белым платком в руке. Удовлетворенно подумал: «Повесили предателя».
Вот тропинка от минного поля к прежней обороне. Окопы во многих местах засыпаны землей, но местами сохранились. Медленно обходя оборону, Марин подошел к могиле Вицева. Долго стоял, сняв фуражку, склонив голову. Похожий на обелиск камень, под которым похоронен его лучший друг, чуть накренился вперед, словно охраняя почти сравнявшийся с землею холмик. За ним белеет береза, ветер шумит в ее уже потерявших листву ветвях.
— Мы поставим тебе здесь памятник, дорогой друг и товарищ! Золотыми буквами напишем о твоем подвиге, о твоей великой любви к Родине… — тихо проговорил Марин.
От могилы Вицева он пошел к восстановленному мосту. Невдалеке виднелись потемневшие ряды крестов фашистского кладбища. «Это при обороне мы столько фашистов набили, — подумал Марин и поднялся на небольшую возвышенность. — Интересно, сохранились ли наши окопчики? Да вот и они, заросшие травой, наполовину засыпанные».
Прощаясь, Шохин просил его побывать в этих окопчиках. Как стремился сюда Петр! Вот здесь шел бой за мост. И пулеметное гнездо сохранилось, уцелел и выложенный из камня бруствер, но все почти засыпано землей, покрыто травой.
Выбравшись из окопа, Марин, незаметно для себя, пошел по едва приметной тропинке снова к озеру, раздвинул прибрежные кусты. На усеянной прелыми листьями земле лежала помятая, ржавая фашистская каска.
И вновь в памяти его всплыли картины войны. О них напоминало все, что он увидел сейчас на своей заставе.
Глава 8
В ЛОГОВЕ
Когда-то здесь были заросшие травой болота, с зловонными испарениями, с туманами, разъедающими суставы. Люди прорыли канавы, осушили землю. Мощные насосы подняли со дна реки песок, которым засыпали ямы, выровняли низины. Так была создана эта равнина.
На одном из ее участков раскинулся огромный химический концерн. Фабричные корпуса из красного кирпича и бетона, как близнецы — их не отличить один от другого. Только перед зданием заводоуправления — небольшой продолговатый пруд, в нем когда-то плавали лебеди. Бетонированная дорожка начинается у главного входа, с двух сторон огибает пруд и уходит за территорию концерна. По бокам ее белеют алебастровые статуи юношей и девушек в спортивных костюмах. Странно выглядят эти изящные скульптуры на фоне угрюмых, тяжелых построек, рядом с каналом, облицованным черно-красным гранитом. На темной воде громоздится закопченная, такая же угрюмая, как и все здесь, землечерпалка.
Словно тени, разбрелись по огороженному чугунной решеткой двору согнутые женские фигуры. Ни смеха, ни громкого говора. Изнуренные желтые лица, глубоко запавшие глаза. Молодые девушки, старухи, женщины средних лет — все кажутся одного возраста. Они вышли
В углу двора, на низком длинном ящике сидит сгорбленная женщина. Ее худощавое лицо — в глубоких морщинах. Рядом — девушка, с такими же серыми, как и у старухи, глазами, над которыми чернеют тонкие, почти сросшиеся брови.
Обе одеты в потрепанные платья. На левой стороне груди белые куски материи с крупной надписью: «Ost».
Старуха достала из кармана завязанные в чистую тряпочку хлеб и луковицу, разделила скудную еду на две части:
— Ешь, Оксана, перерыв скоро кончится. — И помолчав, испытующе посмотрела на дочь. Ее пугал напряженный, неподвижный взгляд девушки. — Ну, що Кизяк?
Все также упорно глядя перед собой, Оксана машинально чистила лук.
— Еще хуже приставать стал.
Сквозь решетчатую ограду вдали видна часть реки. Ее правый берег отделан гранитом — набережная. Почти к самой воде подступают узкие улицы. Дома с высокими черепичными крышами издали кажутся вылепленными из серой глины. За ними возвышается темно-красная колокольня кирки. По реке вверх и вниз плывут груженые пароходы, буксиры тащат на канатах баржи. Оксана смотрела и думала: «Там ходят люди, смеются…»
— Держись, Оксана, держись, доню, — донесся к ней, точно издали, голос матери. — Скоро наши прийдуть. Петро прийдэ! Из думки вин у мене не выходыть. А с иудой не разговаривай… Та краще у карцер, чем до той сволочи Кизяка, — продолжала она. — И фамилия по нему: Кизяк и есть кизяк [17] .
— Як тяжко мени, мамо! — вырвалось у Оксаны. — Пускай бы фашист лютовал, а то…
— Вин фашист и есть. Терпи, доню, теперь уже не довго.
— Знаю, а сил совсем не осталось… Сказал: не покорюсь, так на позор всему лагерю выставит. — Оксана заплакала.
17
Навоз.
И мать не могла сдержать слез:
— Ох, доню, лучше смерть, чем к нему на потеху.
— Слезы проливаешь? — неслышно подошел к ним переводчик лагеря Кизяк. — Дура, — повернулся он к Оксане, — барыней жить не хочешь! И матери легче было бы. А не покоришься сегодня вечером, — выпорю на плацу, а потом заставлю нужник чистить! Поняла?! — он погрозил волосатым кулаком.
— Будь ты, проклят! — прошептала старуха. — Иуда-христопродавец! Прийдуть наши, воны тоби, фашистскому холую, покажуть.
Кизяк медленно повернулся и, наклонив голову, выставив кулак, стал приближаться к старухе.
Оксана словно застыла, но когда Кизяк занес над матерью кулачище, она прыгнула на него, как кошка, и вцепилась в плечо острыми зубами.
— Убью, сволочь! — заревел Кизяк.
— Мамо, тикайте в цех! — крикнула Оксана, увертываясь от Кизяка.
Выругавшись, прижимая рукой укушенное плечо, Кизяк направился к лагерю. Мать и дочь молча побрели в цех. Знали — Кизяк не простит.
Вот уже несколько дней, как из женского лагеря исчезла переводчица. Говорили, что ее взяли в гестапо. На ее место из мужского отделения перевели этого Кизяка.