Разушенный мальчик
Шрифт:
Мое горло сжимается, и я вижу большие голубые глаза мальчика, его красные щеки, его рот, открытый в крике.
Я вижу, как Сид ухмыляется от уха до уха. Они дома, в их большой кровати, черные простыни, и Люцифер рядом с ней, он обнимает ее, его лицо светится, самое счастливое, каким я когда-либо видел этот кусок дерьма.
Он даже не смотрит на ребенка у нее на руках.
Он смотрит на Сид, держа ее так близко, что просто чудо, что она вообще может дышать.
Приходит еще одно сообщение, крупным планом лицо ребенка. Чертовски очаровательно,
Но следующее сообщение выбивает меня из колеи.
Дождь хлещет вокруг нас, волны плещутся в нескольких футах от нас, пляж простирается в обе стороны, насколько хватает глаз. Мама рассказывала мне, что здесь жила ее сестра. У нее была дочь. Иден. Моя двоюродная сестра.
Я думаю об этом, когда читаю сообщение.
Семья, которой у меня никогда не было.
Люцифер: Рейн Маликов весит 6 фунтов, 6 унций. Маленький, но он будет расти.
Я долго-долго смотрю на это сообщение, пока рука Николаса не касается моего плеча.
Я вздрагиваю, и он отступает назад, увлекая за собой Рию, когда мои глаза встречаются с его глазами.
Но это значит, что время пришло.
Ребенок в безопасности. Сид в безопасности. Люцифер будет держать ее в безопасности.
И я сказал ей однажды, что не смогу жить без нее.
Я серьезно.
Я заставляю себя улыбнуться Николасу, что, должно быть, кажется ему странным, потому что он спрашивает: — Ты в порядке? — прежде чем взять телефон, и Риа выхватывает его из его рук, не обращая внимания.
Она боится за свою семью, но я сказал ей, что шестеро сейчас отвлечены. Слишком много свободных концов, все это гребаное одеяло распутывается, и о нескольких нитях забывают.
— Да, — вру я Николасу, — я чертовски в порядке, — я заставляю себя не улыбнуться снова, потому что он смотрит на меня так, будто я только что потерял свой гребаный разум.
Конечно, я уже давно потеряла его.
— Я иду в спортзал, — говорю я ему.
— Там, блядь, льет…
Я обрываю его взглядом, и он, кажется, вспоминает, что работает на меня, а не наоборот, когда кивает и опускает глаза на телефон. Я вижу, как медленная улыбка кривится на его губах, как он и Риа теряются в красоте ребенка.
Рейн.
Я вхожу в дом на пляже через раздвижную стеклянную дверь, беру ключи и направляюсь вниз по лестнице, через заднюю дверь.
Мне требуется пять минут, чтобы добраться до склада. У меня всегда была тяга к осмотру таких мест, в каждом городе, где я бываю, это одна из первых вещей, которую я ищу. Во многом противоположность клетке, с такой же защитой, ограждающей меня. Некоторые вещи никогда не забываются, я думаю.
Парковка пуста. Это место принадлежит мне, но я единственный, кто об этом знает. Я беру пистолет из бардачка, набираю сообщение Николасу, но пока не отправляю его.
Когда я оказываюсь внутри пустого здания, я включаю верхний свет и наблюдаю, как он загорается рядами.
Здесь жарко,
Все, что я вижу, это она.
Она это то, что я видел за закрытыми глазами на протяжении двадцати лет.
Кажется уместным, что сейчас она здесь, со мной в последние мгновения.
Я ставлю пистолет на предохранитель, достаю из кармана телефон и считаю до трех.
Затем отправляю сообщение Николасу и снова закрываю глаза.
Она. Она. Это всегда будет она. Николасу лучше не говорить ей, но я думаю, что Люцифер знает. Когда я вышел из его больничной палаты, думаю, он знал.
Бросив телефон — звук эхом разнесся по складу — я держу пистолет под подбородком и делаю глубокий вдох.
Вся эта борьба, и она была не напрасной.
Это было ради нее.
Я чувствую умиротворение от этого. Что я был там в самом начале, а в конце жизни помог ей, сделав именно это.
Мой палец на спусковом крючке, и я удивляюсь тому, как учащается мое сердце, как будто я нервничаю.
Я хотел умереть очень, очень давно.
Без Сид рядом со мной не для чего жить.
Тем не менее, у меня пересыхает во рту, рука начинает дрожать.
И это моя хорошая рука. Моя правая рука.
Та, на которой нет шрамов. Повреждений.
Но я все еще дрожу, и мои колени слабеют.
Но я знаю, как преодолеть страх. Я сглатываю, делаю еще один глубокий вдох. И в тот момент, когда мой палец дергается на спусковом крючке, я слышу голос, и сначала я думаю, что это в моей голове.
— Sicher.
Я держу глаза закрытыми, удивляясь, почему галлюцинации начались именно сейчас. Очень неудачное время.
— Но это была ложь, не так ли, Джеремайя?
Мои глаза открываются, когда я медленно опускаю пистолет и поворачиваю голову.
И вижу только призрак.
Пистолет выскальзывает из моей руки.
Звук заставляет меня вздрогнуть, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Голубые глаза. Такие голубые, что кажутся нереальными. Длинные темные волосы спускаются по спине, почти сливаясь с черной одеждой, пистолет в руке. Татуировки вдоль ключиц, по шее, по рукам, по кистям.
— И ты не сможешь убить себя, — шепчет она, подходя ближе.
Ни за что, блядь.
— Знаешь, ты научил меня любить темноту. Разруху. А ты? — она улыбается, ямочки вспыхивают на ее бледном лице. — Ты разрушил меня, — еще шаг, и она нацеливает пистолет мне в живот, ствол упирается в рубашку. — Сюрприз, — она улыбается еще шире, глядя на мой шок. — Тебе действительно следует проверять своих киллеров, прежде чем нанимать их, Джеремайя.
— Камерон… — это единственное, что я могу сказать. Когда я видел ее в последний раз, она была подо мной, умирала. Ее отец — Франциск — полз к ней.