Разрыв

Де Стефано Лорен

Сесилия пытается обнять меня, но я отстраняюсь. Мадам ненавидит привязанность. Если она видит любовь, она всегда хочет ее уничтожить. Я познала это на своей шкуре. Я не отвечаю на ее вопрос, вместо этого я смотрю на проволочный забор, где любопытные глаза наблюдают за нами в щель радужного шатра.

– Все в порядке – напивает Мадам – Дорогуша, я тебя не обижу. Все проблемы, которых ты мне стоила, мне оплатят в трехкратном размере. Ты хоть представляешь награду, которая предполагается для твоего безопасного возвращения? Твое фото и имя даже не упоминается в новостях. Вот как отчаянно Вон хочет сохранить это все в секрете. Не хочет, чтобы кто-то другой поймал тебя.

Я

смотрю на Линдена и вижу, как он палится на нее, будто она что-то значит для него. Он, кажется, совсем не боится. Интересно, он думает тоже, что и я, когда впервые встретила Мадам, что-то смутно знакомое в ней. Мадам выдыхает облако дыма. Сесилию душит кашель и Мадам встает по стойке смирно, обхватывает ее лицо, и наклоняется на уровне ее глаз. Они смотрят друг на друга долгое время, Сесилия притупляет любые эмоции или страх. В ночь, когда она потеряла ребенка, она тонула в серых водах смерти, а потом выплыла из их глубины вопреки всему.

– Ты не очень – говорит Мадам – Возможно, только достигла половой зрелости.

Она выпрямляется, хлопает в ладоши, побуждая телохранителей к действию.

– Прочь с дороги – говорит она им – Кто-нибудь приготовьте чаю нашим гостям, пока я звоню отцу этого красивого мальчика.

***

– Твой отец и я были знакомы в прошлом Линден – говорит Мадам – Еще в школьные годы у нас было, что-то вроде интрижки.

Мы сидим на цветных подушках в персиковой палатке, где Габриэль и я были вместе, чтобы привлечь толпу. Позолоченная клетка по-прежнему на месте, и судя по смятой простыне внутри, Мадам нашла новых исполнителей.

– А потом моим любовником стал его коллега – Мадам наливает чай в чашки и ставит на ящик вместо стола – Я вижу, ты вырос и у тебя есть его очарование, не так ли? Даже если ты человек не многословный.

Она смотрит на Сесилия, и ее лицо становится разочарованным. Возможно, она ожидала, что у жены сына Вона, должна быть более гламурная жена. Но она смотрит на кольцо Сесилии, затем на Линдена, и ее лицо снова сияет. Хотя у моих сестер по мужу были уникальные узоры на наших обручальных кольцах, но у них один дизайн – виноградная лоза и цветы, запечатленные в бесконечной петле – и Мадам восхищалась моим. Теперь она видит, что я его не ношу.

– Где твой мальчик слуга? – спрашивает она снова. Она начинает полировать свой серебряный пистолет: на нем поддельные изумруды. Я не знаю, что она хочет этим показать. Возможно, она хочет им угрожать. А возможно, и нет. В мире Мадам это совершенно нормально, любоваться смертельным оружием за чашкой чая. Я говорю ей первое слово за столько месяцев:

– Исчез.

– Так или иначе, для тебя он был слишком слаб – говорит Мадам – Ты была бы более обеспечена, находясь рядом со своим мужем.

Она улыбается Линдену. Что-то изменилось в его глазах, и она знает, что причинила ему боль. Но все же этой боли недостаточно. Она должна сказать что-то большее.

– Когда она впервые описала тебя, признаюсь, я представила обессиленного зверя. Она, конечно, не представила тебя в самом выгодном свете. Пей свой чай, все вы. У меня есть парочка дел. Может, вы будете более болтливы, когда я вернусь.

Она встает, и юбки крутятся вокруг нее, бижутерия шумит, когда она выходит. И как обычно я вижу силуэты охранников за пределами шатра. Сесилия и Линден тоже их видят. Сесилия сует руку в карман и обеспокоенно смотрит на экран телефона.

– Ничего – бормочет она, убирая его обратно – Ты и твой дурацкий сломанный хлам, Рид.

Линден

выглядит так, будто его тошнит.

– Должен же быть способ, чтобы использовать этот телефон – говорит Сесилия тихо, чтобы охранники не услышали – Как еще эта сумасшедшая леди может звонить твоему отцу?

– Один из ее охранников изобретатель – говорю я – Я уверенна, он кое-что знает.

Не так уж важно. Сейчас мы здесь, Вон в пути, и он обязан быть более, чем милосердным с нами. Сесилия смотрит на пар, поднимающийся из чашки в ее руках.

– Не пей это – говорю я ей.

Она только смотрит на пар и ее глаза наполняются слезами, потому что, не смотря на все силы и отвагу, которую она показывала Мадам, и даже то, как она стояла перед Воном, она все еще боится. Линден пальцами обхватывает ее подбородок и заставляет взглянуть на него.

– Я не позволю моему отцу причинить тебе боль – говорит он.

Ее голос тих, когда она говорит:

– Ты меня еще любишь?

– Какой глупый вопрос – говорит он – Конечно.

Я смотрю на грязный пол, пытаясь стереть, эти внезапные воспоминания о Габриэле. Мы были влюбленные, иллюзия, что продавала Мадам своим клиентам, которые толпились за этой золотой клеткой. Мы были одурманены дымным воздухом, безумными от препаратов Мадам, и в результате все мои воспоминания призрачны. Но не зависимо от того насколько болезненны они, я не могу от них избавиться. Я не могу забыть кончики его пальцев, перемещающиеся по моим голым рукам затем по шее и по волосам, когда он убрал их в сторону и поцеловал меня. Я не знаю, была ли это любовь или обман. Я не уверенна в этом. Мадам возвращается и ее украшения как пластиковые колокольчики, возвещают о ее приближении. Она что-то держит, завернутое в шелковый шарф. Сесилия вытирает запястьями следы слез с глаз.

– Я встретила тебя однажды, когда ты был маленьким мальчиком – говорит Мадам Линдену – Ты, наверное, не помнишь. Мой любимый и я путешествовали с нашей маленькой девочкой. Тогда мы думали, что это хорошо для нее, повидать мир. Ты играл с ней однажды, когда вы оба были просто малышами.

Она разворачивает шарф, и теперь я вижу, что она прячет рамку. В свое время Мадам призналась мне, что у нее была дочь, но я никогда не видела снимок. Я предположила, что у нее не было ни одного, в конце концов, она говорила о том, как глупо было с ее стороны любить ее. Но теперь она смотрит с тоской на фотографию и улыбается своими неоново-розовыми губами, прежде чем отдает ее Линдену.

– Это моя дочь – говорит она – Моя Роуз.

Мы все перестаем дышать. Сесилия прижимается к Линдену и смотрит на фотографию, которую он держит. Линден открывает рот, нижняя губа дрожит, достаточно для того, чтобы понять, что он в шоке. Если бы не дрожь, то я бы подумала, что у него вообще нет никакой реакции. Его глаза зеленые камни, его тело словно статуя. Я чувствую будто я в замедленной съемке, когда я медленно двигаюсь к Линдену, чтобы лучше, разглядеть снимок. На фото розовая спальня. Однажды днем она сняла его со стены и дала мне. Она тогда умирала с лицом, накрашенным, будто идеальная фарфоровая кукла, лежащая в ярком море из конфет и оберток. На фото были она и Линден, в апельсиновой роще. Я помню, какая яркая и здоровая улыбка у нее была. Девочка на снимке Мадам немного моложе, и скорее не широкая, а совсем скромная улыбка для фотографа. Она сидит на карусели на лошадке. Я узнаю эту карусель. Но что еще более важно, я узнаю эту девочку. Она выросла и стала женой Линдена. Линден проводит пальцем по лицу девочки, на секунду прикрывая его целиком. Мадам озадачена его мрачностью.