Разрушитель

Уолтерс Майнет

— Вам лучше спуститься, — сказал Хардинг. — Здесь холодно.

Он был одет в ту же тенниску без рукавов и те же шорты, что были на нем накануне. Его охватила дрожь от порывов ветра по соляным пластам на входе в реку. Хардинг был босой, он критически глянул на ботинки полицейских.

— Вам лучше снять обувь, — сказал он им. — Я потратил два года, чтобы настил имел такой вид, как сейчас, не хочу, чтобы на нем оставались следы.

Они расшнуровали ботинки, спеша оказаться в уютном тепле. Воздух внутри салона все еще был насыщен парами алкоголя, не выветрившимися после ночной пирушки. И даже

если бы на столе не было пустой бутылки из-под виски, нетрудно было догадаться, почему Хардинг назвал себя больным. Тусклый свет единственной газовой лампы только подчеркивал впадины на его щеках и темную щетину давно не бритого подбородка. Даже беглого взгляда на мятые простыни в каюте, куда он успел быстро закрыть дверь, было достаточно, чтобы у полицейских не возникло сомнений в том, что он провел большую часть дня в постели в ужасном похмелье.

— Какие вопросы? — Хардинг опустился на скамейку у стола и пригласил гостей сесть на другую.

— Обычные, мистер Хардинг, — ответил Карпентер.

— О чем?

— О вчерашних событиях.

Стивен прижал ладони к векам и потер их, словно пытался избавиться от чертиков.

— Ничего больше не могу добавить к тому, что рассказал вчера другому полицейскому. Да и то большую часть мне рассказали мальчишки. Они считали, что женщина утонула и ее выбросило на берег. Они правы?

— Конечно, это выглядит именно так.

Актер перегнулся через стол:

— Я подумываю подать жалобу на того полицейского. Он был чертовски груб, заставил меня и ребят почувствовать, что мы имеем какое-то отношение к происшествию. Меня это мало трогает, но неприятно из-за детей. Он напугал их. Мало удовольствия обнаружить труп, а затем встретиться с полицейским в ботинках, подбитых гвоздями, который сделал ситуацию еще неприятнее… — Он покачал головой. — На самом деле, я думаю, он приревновал меня. Я болтал с этой птичкой, когда он вернулся. Мне показалось, он дьявольски взбесился из-за этого. Считаю, он сам неравнодушен к ней, но он такой вялый увалень, что ничего не предпринимает.

Поскольку ни Гелбрайт, ни Карпентер не встали на защиту Ингрема, наступила тишина, во время которой оба полицейских с интересом рассматривали салон. При других обстоятельствах освещение можно было бы считать романтическим, но для стражей порядка, старающихся заметить что-нибудь связывающее хозяина лодки с изнасилованием и убийством, нельзя было придумать ничего худшего. Большая часть помещения была затемнена, и даже если существовали доказательства того, что Кейт и Ханна побывали на борту в прошлую субботу, их нельзя было обнаружить.

— Что вы хотите узнать? — спросил наконец Хардинг.

Он наблюдал за Джоном Гелбрайтом, пока задавал вопрос, и полицейскому показалось, что в глазах актера промелькнул… триумф? Радость? Это наводило на мысль, что пауза продумана специально. Он дал им возможность посмотреть, и им следует винить лишь себя в том, что они разочаровались.

— Ты пришвартовал свою посудину к причалу Солтернз в субботу ночью и оставался там большую часть времени воскресенья, так это было? — пошел в атаку Карпентер.

— Да.

— В какое время, мистер Хардинг?

— Не имею понятия. — Он нахмурился. — Довольно поздно. Какое это имеет значение?

— Ты ведешь

бортовой журнал?

Хардинг взглянул на стол для морских карт:

— Когда же, нужно вспомнить…

— Можно мне взглянуть?

— Почему нет? — Хардинг наклонился и вытащил потрепанную тетрадку из кучи бумаг, сваленных на столе. — Едва ли это образец литературы. — Передал ее через стол.

Карпентер прочитал шесть последних строк:

09.08.97. 10.09. Отчалил.

09.08.97. 11.32. Обогнул замок Херст.

10.08.97. 02.17. Причалил, причал Солтернз.

10.08.97. 18.50. Отчалил.

10.08.97. 19.28. Покинул порт Пула.

11.08.97. 00.12. Пришвартовался, Лимингтон.

— Определенно, ты не тратишь лишних слов, — пробормотал он, пролистывая назад страницы, чтобы просмотреть остальные записи. — Где-нибудь в твоем журнале указывал скорость ветра или курс?

— Редко.

— Причина?

Молодой человек пожал плечами:

— Я знаю курс к южному берегу по всем направлениям, поэтому мне не нужно записывать его. Любое плавание занимает лишь столько времени, сколько оно занимает. Если относишься к категории людей, которых интересует только прибытие, тогда плавание изводит тебя. В плохую погоду уходят целые часы, чтобы пройти несколько миль.

— Здесь сказано, что ты пришвартовался у причала Солтернз в два часа семнадцать минут в воскресенье, — сказал Карпентер.

— Значит, так оно и есть.

— Здесь также говорится, что ты вышел из Лимингтона в десять ноль девять утром в субботу. — Он быстро подсчитал. — Это значит, потребовалось шестнадцать часов, чтобы пройти приблизительно тридцать миль. Тянет на рекорд, так? Выходит, скорость была два узла в час. Это та высокая скорость, с которой может ходить эта посудина?

— Зависит от ветра и прилива. В хороший день можно пройти на скорости шесть узлов, но средняя скорость, вероятно, четыре узла. На самом деле вероятнее всего, что я прошел шестьдесят миль в субботу, потому что весь путь я менял курс. — Он зевнул. — Как я уже говорил, в плохой день можно потратить часы на такое плавание, а суббота была плохим днем.

— Почему не воспользовался мотором?

— Не хотел. Я не спешил. — Он вдруг насторожился, выражение лица изменилось: — Какое отношение это имеет к женщине на побережье?

— Возможно, никакого. — Карпентер улыбнулся. — Мы просто стараемся свести концы с концами для отчета.

Он сделал паузу, задумчиво глядя на молодого человека.

— В прошлом я немного сам плавал, — затем произнес он, — и буду честен с тобой, не верю, что тебе потребовалось шестнадцать часов, чтобы дойти до Пула. Если не было чего-то еще, то ветры, дующие с берега ближе к вечеру, увеличивали твою скорость до скорости, значительно превышающей два узла. Думаю, ты плыл в обход острова Пурбек, возможно, с намерением пойти в Уэймут, и обратно повернул на Пул, только когда понял, что становится очень поздно. Я прав?