Разрушенные

Бромберг Кристи

Доктор громко вздыхает и смотрит на Квинлан.

— В настоящее время, прежде чем мы не попадем в операционную и не посмотрим, есть ли какие-либо повреждения, я не могу давать какие-либо прогнозы. — Приглушенный вздох Энди нарушает тишину. Доктор Айронс делает шаг вперед и кладет руку ему на плечо, пока Энди не поднимает голову и не встречает его взгляд. — Мы делаем абсолютно все, что можем. Мы очень опытны в подобного вида травмах и предоставим вашему сыну все преимущества этого опыта. Пожалуйста, поймите, я не могу сказать какова вероятность исхода, не потому что это безнадежный случай, а скорее потому, что мне нужно больше увидеть,

чтобы знать, с чем мы столкнулись. Как только я узнаю, мы сможем составить план и двигаться дальше. — Энди слабо кивает ему, потирая глаза ладонью, а доктор Айронс поднимает глаза и изучает лица всех присутствующих. — Он сильный и здоровый, и это сыграет нам на руку. Более чем очевидно, что Колтона любят столько людей… пожалуйста, знайте, я возьму это знание с собой в операционную. — С этими словами он натянуто улыбается, поворачивается и выходит из комнаты.

После его ухода, никто не двигается. Мы все еще в шоке.

Все еще позволяем суровой правде его слов просочиться сквозь пробоины в нашей решимости. Люди медленно начинают двигаться и перемещаться, мысли сливаются, пытаясь утихомирить эмоции.

Но я не могу.

Он живой. Не мертвый, как Макс. Живой.

Тупая боль облегчения, которую я чувствую, не идет ни в какое сравнение с острым уколом неизвестности. И этого недостаточно, чтобы унять страх, засевший так глубоко в душе. Начинаю ощущать, как липкие щупальца клаустрофобии обжигают мою кожу. Делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от пота, бисеринками нависающего на моей верхней губе, и стекающего по позвоночнику. Воздух выскальзывает из легких, не пополняя тело.

Образы снова сменяют друг друга. Макса на Колтона. Колтона на Макса. Кровь, медленно вытекающая из его уха. Из уголков рта. Пятнами усеивающая разбитую машину. Губы приглушенно произносящие мое имя. Его мольбы ранят мое сознание. Оставляют на нем клеймо, которое останется со мной навечно.

Капли тревоги превращаются в ливень паники. Мне нужен свежий воздух. Нужен перерыв от подавленности, удушающей эту чертову приемную. Мне нужны краски и движение — что-то, полное энергии и жизни, как Колтон — что-то другое, кроме монохромных цветов и подавляющих воспоминаний.

Подталкиваю себя и почти выбегаю из комнаты ожидания, не обращая внимания на оклик Бэккета. Слепо бреду к выходу, потому что на этот раз свист открывающейся двери манит меня, дает передышку от истерии, высасывающей надежду.

Ты заставляешь меня чувствовать, Райли…

Спотыкаюсь у дверей, воспоминание растекается по моей душе, но ударяет под дых. Задыхаюсь, боль проходит через каждый нерв. Делаю прерывистый вдох, мне нужно что-то, что угодно, чтобы вернуть веру в реальность, что Колтон может не пережить операцию. Или ночь. Или утро.

Трясу головой, чтобы избавиться от яда, пожирающего мои мысли, заворачиваю за угол здания и меня бросает в водоворот. Клянусь, здесь больше сотни камер, вспыхивающих одновременно. Рев вопросов гремит так громко, что я поражена приливной волной шума. Меня тут же окружают, спиной прижимая к стене, а микрофоны и камеры тычутся мне в лицо, запечатлевая мою медленно истощающуюся связь с реальностью.

— Это правда, что над Колтоном проводят последний обряд?

Слова застревают у меня в горле.

— В каких вы отношениях с мистером Донаваном?

Гнев усиливается,

но меня сокрушает шквал вопросов.

— Это правда, что Колтон лежит на смертном одре, и рядом с ним его родители?

Мои губы открываются и закрываются, кулаки сжимаются, глаза горят, душа плачет, и моя вера в человечество рушится. Знаю, я выгляжу как олень в свете фар, но меня загнали в ловушку. Знаю, если бы я задумалась, то почувствовала бы внутри щупальца клаустрофобии, но сейчас я чувствую, как сжимается моя трахея, когда руки СМИ выжимают из меня воздух. Воздух входит резкими хрипами. Над головой вращается голубое небо, сознание кружится в ленивом водовороте, исчезая, начинает просачиваться тьма.

Как только я собираюсь погрузиться в приветливое забвение, сильные руки обвиваются вокруг меня и предотвращают мое падение на землю. Вес моего тела врезается в Сэмми, как товарный поезд, и мой разум пронзают воспоминания о том, как я в последний раз падала в объятия мужчины. Вспыхивают горько-сладкие образы: потерянные таблички с аукциона и захлопнувшаяся дверь подсобки. Яркие зеленые глаза и самоуверенная улыбка.

Негодник. Мятежник. Безрассудный.

Голос Сэмми прорывается сквозь мой затуманенный разум, когда он отчитывает прессу.

— Отвалите! — кряхтит он, поддерживая мертвый груз моего тела, обнимая меня за талию. — Мы сообщим новости, когда они у нас будут. — Вспышки вновь освещают небо.

Вновь свист закрывающейся двери, но на этот раз я не содрогаюсь. Внутренний зверь гораздо более ощутим, чем тот, что снаружи. Мое дыхание начинает выравниваться, а биение сердце замедляется. Меня толкают в кресло, и когда я поднимаю взгляд, глаза Сэмми встречаются с моими, выискивая что-то.

— О чем, черт возьми, вы только думали? Они могли съесть вас живьем, — он чертыхается. Это настолько выходящее из рамок проявление эмоций со стороны стойкого телохранителя, что я осознаю свою ошибку выйти на улицу. Я пока еще только начинаю находить свое место в чересчур публичном мире Колтона; и чувствую себя ужасно, потому что понимаю, что пока я находилась в комнате ожидания, окруженная остальными, Сэмми был здесь один, пытался убедится, что нас оставят в покое и никто не побеспокоит.

— Прости, Сэмми, — выдыхаю я. — Мне просто нужно было подышать свежим воздухом и… прости.

В его глазах застыло беспокойство.

— Вы в порядке? Что-нибудь ели? Вы чуть в обморок не упали. Думаю, вам следует поесть…

— Я в порядке. Спасибо, — говорю я, медленно вставая. Думаю, я удивляю его, когда протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — Как у тебя дела?

Он беззаботно пожимает плечами, хотя жест совсем не такой.

— Пока с ним все в порядке, со мной тоже все будет в порядке.

Он кивает мне, поворачиваясь, чтобы занять свое место у дверей больницы, прежде чем я смогу сказать что-нибудь еще. Мои глаза мгновение следят за его движениями, бессердечные слова прессы отражаются в моей голове, в то время как я набираюсь смелости, чтобы вернуться в комнату ожидания.

На миг закрываю глаза. Я буду испытывать что угодно, только не онемение, поглотившее мою душу. Пытаюсь вытянуть из глубины отчаяния звук его смеха, вкус его поцелуя, даже его упрямую натуру и непоколебимую решимость — что угодно, чтобы стянуть швы на моем сердце, которые скрепила любовь Колтона.