Разобщённые
Шрифт:
Испустив глубокий дрожащий вздох, мальчик возвращается к Мираколине.
— А руки помыл? — прикалывается та.
— А зачем их мыть? — хмыкает Лев. — Они и так все в шампуне!
Теперь покатываются оба. Приостановившись, чтобы перевести дыхание, они полной грудью вбирают разлитое в воздухе приторное благоухание фруктового шампуня, и хохочут ещё неистовей, пока совсем не выбиваются из сил.
В наступившем молчании что-то неуловимо меняется. Напряжение, усложнявшее их отношения с момента первой встречи, ослабевает. Мерное покачивание автобуса
И тут она вдруг произносит голосом, в котором не слышно и намёка на дремоту:
— Я прощаю тебя.
И снова из самой глубины души Лева поднимается волна, как в тот день, когда он понял, что родители никогда не примут его обратно. Этот поток эмоций невозможно сдержать, и во всём мире не найдётся ёмкости, которая вместила бы его. Лев силится подавить подступающие рыдания, но грудь мальчика начинает предательски подёргиваться в такт его тихим всхлипам — не остановить, как давешний смех Мираколины. Она, конечно, знает, что Лев плачет, но ничего не говорит; её голова всё также лежит у него на плече, и её волосы вбирают в себя его слёзы.
Всё это время Лев не осознавал, в чём нуждается больше всего на свете. Ему не нужно было ни жалости, ни поклонения. Ему нужно было прощение. Нет, не от Господа — тот и так всепрощающ. И не от людей, подобных Маркусу или пастору Дэну, которые всегда стояли на его, Лева, стороне. Ему необходимо было прощение от мира непрощающих. От того, кто не принимал его. От такого человека, как Мираколина.
И только когда его тихие всхлипывания прекращаются, он слышит падающие в тишине слова:
— Ты такой странный...
Она хотя бы отдаёт себе отчёт в том, какой дар только что поднесла ему? Да, решает Лев, она всё понимает.
Леву кажется, что его мир перевернулся. Может, это лишь воздействие усталости и стресса, но сидя в качающемся, громыхающем, воняющем шампунем багажном отсеке, он чувствует, что жизнь хороша, и лучше быть не может!
Оба закрывают глаза и задрёмывают в блаженном неведении относительно коричневого фургона с помятой крышей и разбитым боковым стеклом, который следует за автобусом от самой Талсы.
57 • Коннор
— Треплются и треплются! — сообщает Коннору Хэйден. — Сплошная трепотня!
Хэйден бегает по тесному пространству начальнического джета, то и дело стукаясь головой о потолок. Коннору редко доводится видеть своего друга в таком возбуждении. До сих пор Хэйдену удавалось держать весь свет на длинном поводке своего невозмутимого сарказма.
— И что — так только в тусонской полиции или на юнокопских частотах тоже?
— Да везде! — вскрикивает Хэйден. — По радио, в е-мэйлах — во всём, что мы только можем засечь. Прога-анализатор включила режим повышенного уровня опасности.
— Мало ли что там сделала какая-то прога, — отмахивается Коннор. — Все
— Ага, как же. Вся эта болтология — про нас. Правда, закодированная, но мы крякнули её без проблем.
Похоже, Коннорова паранойя заразила и Хэйдена.
— Послушай, дыши глубже и давай рассказывай подробно.
— О-кей. — Хэйден снова принимается бродить туда-сюда, но уже помедленней, и старается в прямом смысле слова дышать глубже. — За последние две недели в городе сгорели три дома. Три дома в разных районах Тусона сгорели дотла, и обвиняют в этом кого бы ты думал? Правильно, нас.
Кисть татуированной руки Коннора сама собой сжимается в кулак. Тот самый, железный кулак Роланда, о котором говорил Адмирал. Трейс предупреждал, что есть люди, которые только и ждут повода, чтобы сравнять Кладбище с землёй. А если предлога нет, то его можно запросто сфабриковать!
— Где Трейс? — рычит Коннор. — Уж он-то должен знать, если что-то заваривается.
Хэйден озадаченно таращит на него глаза.
— Трейс? При чём здесь Трейс? Почему это он «должен знать»?
— Неважно почему, просто он знает и всё. Мне надо потолковать с ним.
Хэйден качает головой.
— Его нет.
— То есть как это нет? Ты что городишь?
— Его со вчера никто не видел. Я думал, ты послал его с каким-то поручением.
— Вот чёрт! — Коннор рубит кулаком в переборку — хлипкий стеклопластик трещит. Значит, Трейс наконец определился, на чью сторону встать. А без него планом побега можно подтереться. Только Трейс умеет пилотировать Дримлайнер.
— Есть ещё кое-что. — Хэйден делает паузу, давая Коннору понять, что выпуск программы «Дурные вести» ещё не окончен. — Во всех трёх сгоревших домах жили расплёты, и все три дома сгорели за сутки до того, как в них должны были наведаться юнокопы-сборщики. Я проверял — детишки значились в нашем списке. И все трое — аистята.
— Ты совсем на хрен мозгами поехал?!
Коннор даже не пытается скрыть свою ярость, влетая в Качалку, где Старки как ни в чём не бывало занимается физической подготовкой.
— Ты о чём?
— О том, чёрт бы тебя подрал!
Остальные ребята бросают свои тренажёры и медленно сжимают вокруг обоих лидеров зловещее кольцо. Только сейчас Коннор замечает, что Старки полностью окружил себя аистятами. В Качалке нет ни единого человека, выращенного собственными биологическими родителями.
— И много вас было с ним на операциях? — допытывается Коннор. — Много среди вас таких же идиотов, как ваш начальничек?!
— Дай-ка я тебе кое-что покажу, Коннор. — Старки неторопливо направляется к мальчику, сидящему на боковой скамье; лицо парнишки перекошено от злобы и страха. — Вот, познакомься с Гарретом Парксом — самым свеженьким членом «Клуба аистят». Мы освободили его прошлой ночью.
Коннор окидывает мальчишку взглядом с ног до головы. У новенького подбит глаз и распухла губа. Должно быть, «освободители» особо не церемонились.