Разобщённые

Шустерман Нил

Он проводит пальцами по шрамам. Их расположение вовсе не случайно, как ему показалось раньше. Они симметричны. Различные оттенки кожи образуют узор. Дизайн.

— Мы сознательно сделали такой выбор, решив соединить в тебе фрагменты разных этнических групп. От самых светлых тонов сиены до самых тёмных оттенков умбры из сердца Африки — со всеми переходными нюансами. Испанские, азиатские, исландские, коренные американские, австралоидные, индийские, семитские черты — великолепная мозаика человечества! Кэм, ты всеобъемлющ, и доказательство этого можно видеть на твоём лице. Я обещаю, когда эти шрамы исчезнут, ты станешь новым эталоном красоты! Ты

будешь сияющим маяком, величайшей надеждой человеческой расы. Ты явишь им это, Кэм! Ты явишь им это самим изумительным фактом своего существования!

Он проникается её в идением, и сердце в его груди ускоряет свой бег. Он представляет себе все те заплывы, которые выдержало это самое сердце; и хотя у него не сохранилось воспоминаний о себе как о выдающемся пловце, его сердце знает то, о чём не ведает мозг. Оно жаждет оказаться в бассейне — так же, как его ноги стремятся снова коснуться беговой дорожки.

Правда, в этот конкретный момент, ноги под ним подкашиваются, и он оказывается на полу в полных непонятках, как это могло произойти.

— Слишком много информации для одного дня, — замечает Роберта.

Охранники, всё это время стоявшие на часах у двери, влетают в помещение и поднимают его.

— С вами всё в порядке, сэр? Не позвать ли на помощь, мэм?

— Нет необходимости. Я сама о нём позабочусь.

Они укладывают юношу на мягкий диван. Его трясёт, но не потому, что в помещении прохладно, а из-за открывшейся ему правды о себе. Роберта накрывает его пледом и приказывает натопить в комнате, а сама присаживается рядом, словно мать, желающая приласкать больного ребёнка.

— С тобой связаны великие планы, Кэм. Но тебе пока ни о чём не стоит волноваться. Всё, что тебе нужно делать сейчас — это наращивать свой изумительный потенциал, связывать вместе все те части твоего разума, которые пока что ускользают от тебя, учить каждую часть твоего тела звучать в лад с другими, словно инструменты в оркестре. Ты — дирижёр этого живого оркестра, и великая музыка, которую ты создашь, будет изумительна!

— А если этого не случится? — шепчет он.

Роберта наклоняется над ним, нежно целует в лоб.

— Такой вариант не рассматривается.

• • •

РЕКЛАМА

«Я потерял работу. Начали накапливаться счета и долги, и я не знал, что мне делать. Я не видел способа обеспечить свою семью. Я даже подумывал, а не отправиться ли мне в какое-нибудь нелегальное заготовительное учреждение и не отдать ли себя на расплетение, чтобы моей семье было на что жить. Но чёрный рынок пугал меня.

Однако наконец на голосование поставлено предложение о легализации добровольного расплетения взрослых. Это могло бы обеспечить мою семью необходимыми для выживания средствами. Только представьте себе: я бы вошёл в состояние распределённости с миром и покоем в душе, зная, что обеспечил своих родных! К тому же легализация подобной практики положила бы конец бизнесу орган-пиратов.

Голосуйте за поправку №58! Помогите таким семьям, как моя, и положите конец орган-пиратству.

Спонсор: Общенациональный Альянс защитников донорства

• • •

Сны Кэма всегда предельно прозрачны. Он всё время отдаёт себе отчёт в том, что это ему снится, и до нынешнего момента сны не оставляли по себе ничего, кроме сильнейшей досады. В них отсутствует

логика сновидений, нет, в них отсутствует вообще всякая логика; они отрывочны, бессвязны, хаотичны. Случайные осколки, запутавшиеся в паучьей сети бессознательного. Словно щёлкаешь пультом с пулемётной скоростью: каналы сменяются так быстро, что не успеваешь понять, что же мелькнуло на экране. Так и здесь — он не может ухватить убегающие кусочки мыслей, и это доводит его до безумия. Но сейчас, когда Кэму известна истинная природа его существа, он обнаруживает, что способен обуздать волну.

Сегодня ночью ему снится, что он в особняке. Не в этом, стоящем над океаном, а в другом, парящем в облаках. Он переходит из помещения в помещение, и меняется не только декор — меняются миры, вернее, сменяются жизни, которые он проживает в каждом из миров. В столовой сидят и ждут ужина братья и сестры — он узнаёт их. В гостиной отец спрашивает его на языке, который не «впаяли» в мозг юноши, поэтому он не может ответить.

И ещё коридоры — длинные коридоры с комнатами по обеим сторонам, а в комнатах — люди, которых он, кажется, узнаёт, но очень смутно. В эти помещения он никогда не зайдёт, и эти люди никогда не станут чем-то б'oльшим, чем просто мимолётными образами, застрявшими в покоях воздушного замка, словно в ловушках. Дальнейшие воспоминания о них отсутствуют в тех мозговых тканях, которыми обладает Кэм.

В каждой комнате или коридоре, через которые он движется, к Кэму приходит чувство невозвратной потери, но оно уравновешивается ожиданием: впереди ещё так много комнат...

В конце сна он набредает на последнюю дверь — она открывается на балкон без парапета. Кэм стоит на краю и смотрит вниз на клубящиеся облака: те распадаются и соединяются, формируются и пропадают, подчиняясь силе некоего ветра, бушующего в его подсознании. Внутри юноши живёт сотня голосов — это голоса тех, кто является его частями, они взывают к нему, но он не может различить слов — лишь неясный гул. И всё же он знает, чт'o они говорят:

«Прыгай, Кэм, прыгай! — твердят они. — Прыгай, ибо мы знаем: ты умеешь летать!»

• • •

Утром, всё ещё под впечатлением сна, Кэм изводит себя на физиотерапии как никогда раньше. В мышцах разливается огонь, и боль заживающих ран ощущается слабее.

— Ты сегодня выложился по полной, — говорит ему Кенни, накладывая на суставы Кэма попеременно то холодные, то горячие компрессы — для скорейшего заживления. Кенни, насколько это известно Кэму, был высококлассным тренером в Национальной Футбольной Лиге, но те самые могущественные друзья, о которых говорила Роберта, наняли его, чтобы тренировать одного-единственного клиента, предложив Кенни жалование ещё выше, чем в НФЛ.

— Деньги решают всё, — признался Кенни. — К тому же не всякому и не каждый день доводится стать частью будущей истории.

«Неужели это то, чем я являюсь? — размышляет Кэм. — Будущая история?» Он пытается представить себе, как будет звучать имя Камю Композит-Прайм в классных комнатах будущего, но ничего не выходит. Имя не то. Оно какое-то слишком... клиническое, словно название эксперимента, а не его результата. Его надо сократить. Камю Компрай? Тут же в его голове начинают мелькать образы ревущих авто, носящихся по кривым улочкам приморского городка. Grand Prix. Гран-При. Точно! Camus Comprix — Камю Компри. Непроизносимое S, непроизносимое Х — сколько всего недосказанного... В этом имени скрыто столько же тайн, сколько в самом Кэме.