Разобщённые
Шрифт:
Ребята читают и попросту обалдевают. Не верят своим глазам. Рейншильд, учёный и изобретатель, был не последним человеком в науке, сделал себе громкое имя... а потом это имя стёрли, как древние египтяне стирали с обелисков имена и изображения предназначенных к забвению фараонов.
— Боже мой! — восклицает Коннор. — Этот мужик был пионером в исследованиях нервных связей и регенерации — той самой технологии, которая сделала возможным расплетение! Без этого Рейншильда трансплантационная хирургия оставалась бы на уровне каменного века!
— Значит, он тот монстр, кто всё это начал!
—
Коннор проигрывает видео, встроенное в статью. Это интервью с Рейншильдом, мужчиной среднего возраста в очках и с редеющими волосами — верный признак того, что всё это происходит до эпохи расплетения.
— Мы не в состоянии даже охватить разумом возможности этой технологии,— говорит Рейншильд с юным задором. — Вообразите себе мир, в котором ваши близкие, кому по той или иной причине суждено умереть молодыми, на самом деле не умирают — потому что все части их тела можно использовать для облегчения страданий других людей. Одно дело — быть донором органов после своей смерти, и совсем другое — знать, что каждая, даже самая малая часть тебя спасёт жизнь другого человека. Вот в таком мире мне хотелось бы жить.
Коннора пробирает дрожь — он впервые замечает, какой в кафе холод, должно быть, кондиционер пашет на всю катушку. Коннор и сам не прочь бы жить в мире, описанном Рейншильдом, но... нынешний мир — совсем не такой, о каком мечтал Рейншильд.
— Конечно, возникнут этические проблемы, — продолжает Рейншильд. — Вот почему я основал организацию для изучения этических вопросов, связанных прогрессом в этой области медицины. «Граждане за прогресс», как я назвал эту организацию, будут стоять на страже и не допустят злоупотреблений новой технологией. Они станут совестью, следящей за тем, чтобы всё шло по верному пути.
Коннор останавливает видео и пытается осмыслить то, что узнал.
— Ни черта себе! Значит, он основал «Граждан за прогресс», чтобы охранять мир от того, что создал сам!
— А оно стало тем самым монстром, которого он боялся!
Коннор вспоминает то, что учил в школе. Оппенгеймер, учёный, создавший первую атомную бомбу, в результате сделался самым большим её противником. А что если и с Рейншильдом случилось то же самое: он начал выступать против расплетения и ему заткнули рот? Или ещё хуже: ему вообще не дали этот самый рот раскрыть? Даже Адмирал — и тот не помнит этого человека; из чего следует вывод: Рейншильд уже тогда либо ушёл в тень, либо кое-кто позаботился о том, чтобы учёный не смог открыто выступить против Соглашения о расплетении.
Лев снова нажимает на кнопку, и клип идёт дальше — там ещё несколько секунд, в течение которых Рейншильд наивно-радостно вещает о блестящих перспективах своего детища:
— Это лишь начало. Когда нам удастся регенерировать нервную ткань — вот тогда мы сможем регенерировать всё что угодно. Вопрос времени.
Его улыбающееся лицо замирает — интервью окончено. Коннор ничего не может с собой поделать: он чувствует огромную жалость к этому человеку, тайному отцу расплетения. Своими
— Да, ничего себе... — бормочет Лев. — Но... ты вроде говорил, что стоит нам узнать всё про этого человека — и мы сможем изменить жизнь. Так вот: каким образом эта информация поможет остановить расплетение? Даже если бы все поголовно узнали про этого Рейншильда — ну и что?
Коннор с досадой трясёт головой.
— Должно быть что-то ещё, чего мы не знаем!
Он прокручивает статью в конец — там помещена фотография Рейншильда и его жены в лаборатории; наверно, они работали в паре. Коннор читает подпись под картинкой, и его желудок скручивает так, что парень боится, как бы разом не лишиться обоих съеденных им «лучших бургеров на Юго-Западе».
— Не может быть...
— Что такое?!
Коннор несколько мгновений не в силах выдавить из себя ни слова, лишь сидит и смотрит на подпись под фото. Наконец он произносит:
— Его жена. Её зовут Соня!
Лев не догоняет. Неудивительно, он же никогда не был в том первом Убежище, где прятались Коннор с Рисой! Соня — так звали заправляющую там старуху. В течение многих лет она, должно быть, спасла сотни расплётов, а может, и тысячи. Коннор увеличивает картинку на экране, и чем дольше он смотрит на миссис Рейншильд, тем б'oльшей уверенностью проникается.
Это та самая Соня!
Как она тогда говорила? «Мы то погружаемся во тьму, то выходим на свет, и так всю свою жизнь. В настоящий момент я на свету и счастлива этим». Коннор и понятия не имел, какой тяжкий груз тьмы несла на себе эта женщина долгие годы.
— Я её знаю, — говорит он Леву. — И ещё я теперь знаю, куда нам двигать. Мы возвращаемся в Огайо.
Лев бледнеет.
— Огайо?!
В душах обоих парней мысль о доме ворошит скорпионье гнездо таких эмоций, к каким ни один из них не готов, но Сонина лавка антиквариата находится в Акроне. Если в открывшейся им картине не хватает какого-то важного фрагмента, Соня — единственный человек, который может им помочь.
Над входной дверью закусочной звенит колокольчик, и внутрь входит... шериф. Лицо у него непроницаемое; глаза сразу же принимаются обшаривать комнату. Коннор с Левом, полностью поглощённые своим расследованием, не заметили, как к кафе подкатили две полицейские машины. Копы облепили краденую «хонду», словно мухи.
— Ну что ты застыл, как ошпаренный! — шипит Коннор Леву. — Зенки спрячь!
— Я нечаянно.
Лев опускает голову, так чтобы волосы закрыли его лицо, но это ещё более подозрительно, чем вылупленные от страха глаза.
Само собой, шериф сразу направляет орлиный взор на две тёмные личности в углу и направляется через всё кафе прямиком к ним. И тут случается нечто невероятное: официантка успевает подскочить к их столу первой.
— Томми! — вскрикивает она. — Ты же заглотил целых два бургера, как удав, даже не разжевал! Будешь так жрать — джинсы лопнут!
У Коннора слегка отвисает челюсть. Шериф уже у стола, но Лев вовремя выходит из ступора:
— Ага, Томми, — вторит он официантке, — хаваешь, как свинья. Смотри, разжиреешь — будешь совсем как твой папаша.