Разобщённые
Шрифт:
— Ваше положение безнадёжно, — вещает юнокоп. — Вы только делаете себе же хуже.
— Да ну? Неужели может быть что-то хуже расплетения? — фыркает Лизбет.
Потом Тед, который с самого начала своей жизни на Кладбище ходил за Хэйденом, как щенок на верёвочке, говорит:
— Тебя не расплетут, Хэйден. Тебе уже семнадцать.
— Мелочи это всё, мелочи, — бурчит тот. — Не морочь мне голову ненужными подробностями.
— Они пойдут на штурм! — предупреждает Насим. — Я видел такое по телеку. Двери взорвут, напустят сюда газу, а потом спецназовцы вытащат нас отсюда как миленьких!
Остальные с беспокойством взирают
— Спецназовцы уже убрались, — возражает командир. — Мы слишком мелкие сошки, чтобы тратить время на всякие там штурмы. Мы — так, мусор после вечеринки. Уверен, что здесь остались только жирные глупые юнокопы.
Ребята смеются. Хэйден рад, что они всё ещё способны смеяться.
Впрочем, каковы бы ни были у юнокопов коэффициент умственного развития и объём талии, уходить они не собираются.
— Отлично! — провозглашают они. — Будем ждать, пока вам не надоест.
И так они и поступают.
Приходит рассвет — копы всё ещё здесь; их не много: всего три автомобиля и маленький серый транспортный фургон. Представители прессы, которых полиция не подпускала к основным событиям во время рейда, расположились недалеко, ярдах в пятидесяти, их антенны и спутниковые тарелки отчётливо выделяются на фоне серого рассветного неба.
Хэйден и его Цельные провели ночь в неспокойной дремоте. Теперь, увидев прессу, кое-кто из ребят ощущает прилив надежды, правда, несколько нереалистичного толка.
— Если мы выйдем отсюда, — рассуждает Тед, — то попадём в новости. Наши родители увидят нас. Может, они что-то сделают?
— Ага, сделают, — скептически кивает Лизбет. — И что именно они сделают? Подпишут второй ордер на расплетение? Одного тебе мало?
В семь пятнадцать солнце всходит над горами, знаменуя очередной невыносимо жаркий день, и КомБом начинает накаляться. Его обитателям удалось наскрести по углам несколько бутылок воды, но разве этого хватит на пятнадцать человек, которые уже потеют так, что хоть в вёдра собирай? Эти потери влаги жалкими бутылками не возместить. Около восьми утра температура в салоне достигает ста градусов [41] . Хэйден понимает, что долго им так не выдержать, поэтому возвращается к своему любимому вопросу, но на этот раз он вовсе не риторический:
41
По Фаренгейту. Ок. 38oС.
— Я хочу, чтобы вы все внимательно выслушали меня и хорошенько подумали, прежде чем ответить.
Он ждёт, убеждается, что полностью завладел их вниманием, затем говорит:
— Что бы вы выбрали: смерть или расплетение?
Ребята переглядываются. Некоторые обхватывают голову руками. Другие рыдают без слёз, потому что их организмы настолько обезвожены, что нормально плакать они уже не могут. Хэйден считает в уме до двадцати и снова задаёт тот же вопрос.
Эсме, их лучший взломщик паролей, первая разрушает стену молчания.
— Смерть, — говорит она. — Другого ответа не может быть.
И Насим произносит:
— Смерть.
И Лизбет произносит:
— Смерть.
Ответы сыплются всё быстрее:
— Смерть.
— Смерть.
— Смерть.
Отвечают все, и ни один не выбирает расплетение.
— Пусть такая фишка, как «жизнь в состоянии распределения» и вправду существует, —
И теперь, когда температура поднимается до 110 градусов [42] , Хэйден прислоняется к переборке и делает то, чего не делал с раннего детства. Он читает «Отче наш». Занятно — некоторые вещи ничем не выбьешь из памяти...
— Отче наш, сущий на небесах...
К нему присоединяются Тед и несколько других:
— Да святится имя Твоё...
Насим творит намаз, а Лизбет, прикрыв глаза руками, произносит «Шма» на иврите. Смерть, оказывается, уравнивает не только всех людей на земле, она все религии сливает в одну.
42
Прим. 43oС
— Как вы думаете — они просто дадут нам умереть? — спрашивает Тед. — Даже не попытаются спасти нас?
Хэйден не хочет отвечать, потому что ответ будет «нет». С точки зрения юнокопов, если они умрут — не велика утрата. Всё равно эти дети никому не были нужны. Они лишь запчасти.
— Там стоят фургоны прессы... — говорит Лизбет. — Так может, наша смерть будет не напрасной? Люди увидят, как мы умираем, и будут помнить, что мы выбрали смерть, а не расплетение.
— Может быть, — соглашается Хэйден. — Это хорошая мысль, Лизбет. Держись за неё.
Восемь сорок утра. Температура 115 градусов [43] . Дышать становится всё труднее. Хэйден вдруг понимает, что, скорей всего, они погибнут не от жары. Им не хватит кислорода. Интересно, в списке самых плохих способов помереть какой из них стоит выше?
— Что-то мне нехорошо, — говорит девочка, сидящая напротив. Ещё пять минут назад Хэйден знал её имя, но сейчас в голове у него такой туман, что он никак не может его вспомнить. Юноша понимает — им остались минуты.
43
Ок. 46o С.
Рядом с ним Тед, его глаза полуоткрыты, мальчик начинает бредить. Что-то про каникулы. Песчаные пляжи, плавательные бассейны...
— Папа потерял паспорта, мама рассердится...
Хэйден кладёт мальчику руку на плечо и обнимает его, словно младшего братишку. А тот продолжает бредить:
— Паспортов нет... нет паспортов... как же мы вернёмся домой...
— И не надо никуда возвращаться, Тед, — уговаривает его Хэйден. — Оставайся там, где ты сейчас. Похоже, классное место.
Вскоре у самого Хэйдена темнеет в глазах, и он тоже отправляется куда-то в иные края. Вот дом его детства, до того, как родители начали ссориться. Он заезжает на своём велике на пандус для прыжков, не справляется, падает и ломает руку. «О чём ты только думал, сын?!» А вот битва между родителями во время развода за право оставить себе ребёнка. «Ах, ты хочешь его?! Ладно! Ты получишь его только через мой труп!» — и Хэйден смеётся и смеётся, а что ещё делать, если твоя семья рушится у тебя на глазах? Смех — его единственное прибежище. А потом он нечаянно подслушивает, как родители принимают решение расплести сына, лишь бы он не достался другому. Впрочем, это даже не решение, это отчаянная попытка выбраться из тупика.