Разлом времени

Пищенко Виталий

– А что стало бы с жителями Посейдонии?
– спросил я.

– Мы освободили бы рабов. А хозяева... Им и их отпрыскам пришлось бы испытать на себе, что такое рабство, сменить дома, покрытые орихалком, на хижины. Но ведь это справедливо! И потом, должен же кто-то трудиться на полях и в каменоломнях.

– Ну а Владыки Атлантиды? Какая судьба ждала их?

Яарвен с недоумением посмотрел на меня:

– Великий, как может смертный поднять руку на сына Повелителя Моря? Мы отнеслись бы к ним с почетом. И кто знает, может быть, они убедили бы грозного Посейдона милосерднее

относиться к атлантам. Тогда другие бессмертные будут получать жертвы не за его счет.

– Что же вы будете делать теперь?
– спросил Юрий.

– В Атлантиде много рабов. И они пойдут за Яарвеном, особенно теперь, после того как могущественные боги спасли меня от смерти. Великие! Клянусь, что вы займете самые почетные места среди богов Атлантиды!

– Мы не боги, Яарвен, - устало проговорил Богомил.

Вместо ответа атлант склонился до земли.

– Девушка устала, - произнес Старадымов.
– Да и на твою долю, Яарвен, сегодня выпало немало испытаний. Вам необходимо отдохнуть.

– Слушаюсь, Великий, - ответил атлант.
– Если позволишь, мы ляжем под деревом снаружи.

– В пещере всем хватит места. Под деревьями полно змей. Отдыхайте. А нам нужно обсудить свои дела. Мы выключим говорящую машину, чтобы не мешать вам.

– Слушаюсь, Великий, - покорно повторил атлант.

56. БОГОМИЛ ГЕРОВ

Мы понимали, что спасение Яарвена будет для него очень сильным стрессом, ведь он в то мгновение, когда его швырнули в колодец, наверняка распрощался с жизнью. Но это был единственный способ, который позволял спасти вождя повстанцев, практически не вмешиваясь в развитие событий.

Теперь островитяне были уверены, что Яарвен погиб и все должно было пойти своим чередом. Жрецы явно не очень опечалятся исчезновением двух "богов" и станут управлять страной, как и прежде, возможно даже поручат кому-нибудь в торжественных случаях являться перед народом в золотой и серебряной масках, подобрав для этого кандидатуры соответственного телосложения.

Правители по-прежнему будут ссылаться на "Богов", добиваясь повиновения сограждан. Рабовладельцы останутся до поры до времени рабовладельцами, рабы - рабами. А дальше, дальше судьбу острова будет решать Всемирный Совет, для которого могут сослужить неплохую службу добытые нами материалы.

У меня было и еще одно опасение - как бы сердце Яарвена не отказало еще до того, как мы поймаем его в силовую сеть и успеем кое-что растолковать. Но, соглашаясь на проведение этой операции, я вовремя вспомнил слова знаменитого мыслителя древности Сенеки, говорившего, что глупо умирать прежде, чем придет смерть. Вспомнил и успокоился, понимая, что вождь восставших не может быть тем, кто умирает раньше смерти.

Теперь Яарвен и Живущая У Моря сидели в углу пещеры, прижавшись друг к другу плечами. Похоже, они забыли обо всем на свете. Предусмотрительно отключенный Юрием ретранслятор молчал. Возлюбленные говорили и говорили.

Их речь лилась плавно и вдохновенно, словно мы слышали волнующий говор природы.

– Ни дать ни взять - голубки, - сказал Линекер.

Смысл сказанного был иронический, и, зная склонность Джерри к едким замечаниям, я недовольно взглянул на него,

но на лице товарища витала самая добрая и искренняя улыбка. Он был зоологом, поэтому, вероятно, вложил в свои слова отнюдь не переносный смысл.

– Похоже, здесь нам больше нечего делать, - задумчиво произнес Старадымов, - все, что могли, мы сделали.

– Куда теперь?
– подал голос Линекер.

– Нужно искать следы загадочного бота, его хозяев.

– А эти... владыки ничего о них не рассказали?
– спросил я.

Старадымов отрицательно покачал головой.

– Надо было все же наведаться к ним. Посмотреть, как они там устроились, - продолжал я.

– Не хватало ради этого энергию расходовать, - саркастически заметил Джерри.

– Утром слетаем, - отозвался Юрий, - необходимо узнать от них правду.

– Айкен вряд ли что-нибудь скажет, - поделился сомнениями Джерри, - ты заметил, Юра, как он обнаглел после того, как убедился, что его жизни ничего не грозит?

– Зато Маноло - трус изрядный, - ответил Старадымов, - ручаюсь, что он ничего скрывать не будет.

– Правды у него, как у змеи ног, не найдешь, - буркнул Линекер.

Маноло и Айкен... Днем я даже не удосужился спросить, как зовут бывших владык. Почему же эти имена мне так знакомы? И почему вслед за ними память услужливо подсказывает еще одну фамилию - Веркрюисс? Догадка была столь невероятна, что я растерялся. Потом схватил Старадымова за плечо:

– Юра! Ты хорошо помнишь рассказ моего деда?

Старадымов непонимающе посмотрел на меня, пожал плечами:

– Я не дослушал запись. Только начал. А в чем дело?

Но я уже лихорадочно вставлял кристалл с записью в фонограф.

57. РАССКАЗ "ПОСЛЕДНЕГО ОПЕРА"

...Вот, Богомил, и пришло мое время писать мемуары...

Грустное это, конечно, занятие. Если бы кто-нибудь лет эдак тридцать назад попробовал мне сказать, что я сяду перед диктофоном и, глядя на бездушную коробочку, начну раскрывать душу, я просто поднял бы такого чудака на смех. Но этот час наступил, точнее незаметно подкрался...

То, о чем я тебе хочу рассказать, тяжелым грузом лежит у меня на совести. Официальные материалы расследования еще долго будут храниться в архиве. Такова уж судьба этого несчастливого для меня дела. До сих пор не могу простить себе... Ни преступника не нашел, ни толком не разобрался в том, что произошло. Как говорится, труп налицо, а виновного и след простыл, словно сквозь землю провалился проклятый Веркрюисс.

Многих моих современников в жар бросает при слове "убийство". За долгие годы работы в Отделе по борьбе с преступностью я с этим жестоким словом свыкся, наверное, произошла обыкновенная профессиональная деформация. Но вот такого, чтобы убийца через день-другой не пришел каяться, я что-то не припомню. Бывало, руководитель нашего отдела по нескольку дней не разрешал задерживать преступников, зная, что рано или поздно они сами явятся с повинной. Давал, так сказать, людям, преступившим закон, самим осознать содеянное. Теперь-то я понимаю, насколько он был прав, давая злоумышленникам возможность самим осознать весь ужас, всю неестественность того, что они натворили.