Разговор за столом

Твен Марк

— Совершенно ясно! Вотъ это былъ красивый молодой человкъ!

— О, да! А ребенокъ его — такое миленькое существо!

— Я не видлъ никогда ребенка красиве его!

— Я ужасно любила возиться съ нимъ и играть!

— А я съ такимъ удовольствіемъ качалъ его на колняхъ!

— Да вдь вы же ему и придумали имя! Какъ его звали-то?

Я чувствовалъ, что теперь настаетъ конецъ. Если бы хоть я зналъ, какого пола былъ этотъ мерзкій ребенокъ? Къ счастью, мн вспомнилось имя, пригодное для обоихъ случаевъ. Я сказалъ:

—

Ребенка звали Шурочкой!

— Кажется, въ честь кого-то изъ родственниковъ. Но вдь вы же придумали имя и тому, который умеръ и котораго я никогда не видла? Какъ звали того?

Такъ какъ ребенокъ умеръ и она его никогда не видла, я призналъ возможнымъ назвать его на удачу первымъ попавшимся именемъ:

— Его звали Томасъ-Генрихъ!

Она съ минуту подумала, а потомъ сказала:

— Это странно… очень странно!

Я сидлъ какъ на угольяхъ съ холоднымъ потомъ на лбу. Но какъ ни отчаянно было мое положеніе, я все еще не терялъ надежды выпутаться изъ него, если только она не пожелаетъ знать имена еще дюжины дтей. Съ нетерпніемъ ожидалъ я, что будетъ дальше! Все еще раздумывая объ имени послдняго ребенка, она вдругъ сказала:

— Какъ жаль, что васъ уже не было, когда у меня родился ребенокъ, — вамъ пришлось бы и для него выбрать имя!

— У васъ ребенокъ? Да разв вы замужемъ?

— Уже 13 лтъ!..

— Какъ васъ крестили? Вы это хотите сказать?

— Нтъ не крестили, а внчали! Вотъ этотъ мальчикъ — мой сынъ!

— Но вдь это совершенно невроятно… почти невроятно? Простите великодушно за нескромный, быть можетъ, вопросъ, — я хотлъ бы спросить: разв вамъ больше 18 лтъ?

— Въ день шторма, о которомъ мы вспоминали, мн было ровно 19 лтъ, — это былъ день моего рожденія!

Но отъ этого я не сталъ умне, такъ какъ все-таки не зналъ, когда былъ этотъ самый штормъ.

Я соображалъ, чтобы такое сказать совсмъ безопасное, дабы, съ одной стороны, подержать разговоръ, а съ другой — сдлать мене замтными прорхи въ моихъ воспоминаніяхъ. Но мн не приходило въ голову ничего вполн безопаснаго въ данномъ моемъ положеніи. Если бы я сказалъ: „Вы нисколько не измнились съ тхъ поръ“, это могло быть очевидно рискованнымъ; скажи я наоборотъ: „вы теперь выглядите гораздо лучше“, — и это тоже. Я уже было ршилъ перейти на тему о погод, но землячка опередила меня, воскликнувъ:

— Какъ мн было пріятно вспомнить о миломъ старомъ прошломъ! А вамъ?

Я съ чувствомъ подтвердилъ:

— О, безъ сомннія! Подобныхъ полчаса я никогда не переживалъ! и, по справедливости, могъ бы добавить: „я охотне согласился бы, чтобы съ меня, съ живого, содрали кожу, чмъ пережить это еще одинъ разъ!“ Я отъ всего сердца былъ ей признателенъ, чувствуя, что этимъ заканчивается моя пытка, и думалъ уже ретироваться, какъ вдругъ она сказала:

— Вотъ одного только я не могу понять…

— Что такое?

— Относительно имени умершаго ребенка? Какъ вы его назвали?

Я

этого не ожидалъ: я забылъ имя ребенка; не могъ же я предполагать, чтобы оно мн еще когда-нибудь понадобилось. Но, не давая замтить этого, я отвтилъ:

— Джонъ-Вильямъ!

Мальчикъ, сидвшій рядомъ, поправилъ мою ошибку:

— Нтъ, Томасъ-Генрихъ!

Я поблагодарилъ его и сказалъ:

— Ахъ, да, да! Я перепуталъ его съ другимъ ребенкомъ. Дйствительно, бднаго малютку звали Томъ-Генри: Томъ ги… гм… въ честь великаго Томаса Карлея, а Генри… гм… гм… въ честь Генриха VIII… Родителямъ очень нравились эти оба имени…

— Тмъ удивительне все это! — промолвила моя прекрасная собесдница.

— Почему?

— Потому что, вспоминая объ этомъ ребенк, родители всегда называли его — Амалія-Сусанна!

Наступилъ очевидный конецъ; я плотно сжалъ губы и ршилъ молчать какъ убитый. Продолжая выпутываться, мн пришлось бы лгать все больше и больше, а это уже мн надоло. Я сидлъ, не издавая ни единаго звука, медленно поджариваясь на огн собственнаго позора!

Вдругъ моя собесдница весело разсмялась и сказала:

— Наши воспоминанія о миломъ прошломъ доставили гораздо больше удовольствія мн, чмъ вамъ! Я сразу же догадалась, что вы хотите представиться, будто обознались во мн и, огорошивъ васъ комплиментомъ, тогда же ршила наказать васъ за это, — что, кажется, и удалось вполн. Мн было очень пріятно познакомиться, при вашемъ посредств, съ Томомъ, Георгомъ и Дарлеемъ, о которыхъ до тхъ поръ я никогда ничего не слыхала. Если умть правильно начать, то отъ васъ можно узнать цлую массу всякихъ. новостей. Мэри и штурмъ, унесшій въ море переднія шлюпки, — это дйствительные факты, все остальное — область фантазіи. Мэри — моя сестра, ея полное имя — Марія Х. Ну, теперь вы знаете кто я?

— Да, теперь явасъ припомнилъ! Вы остались такой же жестокой, какой были и 13 лтъ назадъ на пароход, иначе вы не наказали бы меня такъ чувствительно. Вы не измнились ни сердцемъ, ни вншностью. Вы выглядите также молодо, какъ и тогда, а ваша не блекнущая красота носила достойную копію въ этомъ прелестномъ мальчик! и, если эти слова мои васъ хоть немножко тронутъ, то заключите миръ: я признаю себя разбитымъ и побжденнымъ!

Въ этомъ смысл и ратификованъ былъ миръ, тутъ же приведенный въ исполненіе.

* * *

Вернувшись къ Гаррису, я сказалъ:- Вотъ видишь, что могутъ сдлать талантъ и ловкость!

— Едва-ли! Я вижу только то, на что способны колоссальная невжливость и глупость! Чтобы человкъ, не потерявшій вс свои пять чувствъ, сталъ приставать такимъ манеромъ къ совершенно незнакомымъ ему людямъ и надодать имъ цлыхъ полчаса своимъ разговоромъ, — это… это — нчто такое, подобнаго чему я никогда не видлъ! Но что ты имъ говорилъ?

— Ничего неприличнаго! Во-первыхъ, я спросилъ двушку, какъ ее зовутъ!