Разгон
Шрифт:
Кучмиенко потер ладони. Скоростное потирание рук применял всегда перед решающим поступком. Вернулся к столу, налил себе рюмку. Трах! Для маскировки послушаем еще немного. Пищат, как желтые цыплята.
Иван. Я часто задумываюсь вот над чем. Есть мужчины бездарные, лодыри, пьяницы, подхалимы, просто обманщики. Они что-то там комбинируют, крадут, выкручиваются, лгут, делают подлости, унижаются. Но у них есть жены и, наверное, любовь. Какая же это любовь? И что такие мужчины говорят женщине наедине? И верят ли им женщины? Ведь женщины так чутки!
Людмила.
Иван. Но, кажется, это нехарактерно для нашею общества.
Людмила. А мужчины - характерно? Или ты намекаешь на Юку?
Кучмиенко готов был выскочить из-за стола и схватить Совинского за грудки. Какое нахальство - так говорить о его сыне! Ну, веселый, ну, несерьезный, чрезмерно разговорчивый, не всегда контролирует свои слова, но ведь не больше! И кто может заподозрить его сына в чем-то дурном?
7
И тут Юрий, точно прочитав мысли отца, вспомнил о его присутствии, заметил Кучмиенко, удивленно воскликнул:
– Отец! Ты здесь? Откуда взялся?
Нахальный мальчишка! Кучмиенко откашлялся, лихорадочно соображая, что бы сказать солидное и надлежаще поучительное, но его выручила Людмила.
– Давайте пить чай, - сказала она, - в горле пересохло. Прошу к столу.
И первому налила из самовара Кучмиенко.
– Вот у меня невесточка, - растроганно промолвил он, - вот золотой человек! Вообще золотая у нас молодежь. Какими специальностями овладевает только подумать! Да разве только овладевает! Создает новые специальности, творит новый мир! Фантастика!
– И ненаучная!
– добавил Юрий, но Кучмиенко пренебрег его вмешательством, захваченный своею мыслью, которую непременно хотел досказать до конца.
– Вот даже здесь присутствующие, - продолжал он, - взять вас четырех. Случайно собрались в одной квартире, но сразу сколько интересов, какое разнообразие! Электроника, лингвистика, проблемы мод...
Он выразительно посмотрел на Анастасию, она усмехнулась.
– Вы ошибаетесь, моды для меня уже в прошлом. Теперь я журналистка.
– Но ведь я... Помню ваши снимки в журналах мод. Очевидно, Совинский именно из-за вас сбежал из нашей фирмы. От любви всегда убегают...
Его выпытывание было столь неуклюже, что Анастасия даже покраснела, потому что сразу догадалась, куда клонит Кучмиенко. Но тут в разговор вмешался Совинский, ничего не знавший о предупреждении Алексея Кирилловича.
– Когда я принес вам заявление об уходе, - сказал он хмуро, - я знал Анастасию так же, как и вы: из журнала мод. Если бы она не приехала в Приднепровск с академиком Карналем...
– Так вы были в Приднепровске с академиком?
– Кучмиенко мысленно потирал руки, но ведь мог теперь потирать и открыто!
– Я ездила туда одна, по поручению редакции!
– А возвращались? Возвращались тоже... одна или вместе... с академиком Карналем?
– Это что, допрос?
– Анастасия встала, прищурилась, зеленые огоньки в ее глазах зловеще сверкнули.
–
– Садитесь, садитесь, - испугался Кучмиенко, - я пошутил. Действительно, кому какое дело. Да и не имеет это никакого значения. У вас такой прекрасный вечер, я и сам словно помолодел вместе с вами! Жаль, что здесь нет моего друга Петра Андреевича, мы бы вместе с ним...
– И жаль, что нет "замечательного" соседа!
– воскликнул Юрий.
– Тогда бы можно было дернуть по рюмочке. А когда человек выпивает рюмочку, все обиды забываются. Даже Иван бы забыл.
– Я пришел к тебе без обиды, - сказал Совинский.
Анастасия села, вполголоса попросила прощения за свою вспышку. Кучмиенко понимающе кивнул. Молодость, а еще одиночество. Одиночество страшная вещь. Спасает только коллектив. Может, и он забрался сюда на Русановку, чтобы побыть хоть короткое время с молодежью. Потому что когда кончается работа, тогда куда? Они с академиком Карналем любят бывать вместе, беседовать о науке, о ее дальнейшем развитии, но иногда и они расходятся, как вот сегодня... Он бормотал на ухо Анастасии, и она не отодвигалась, наверное, чтобы загладить свою резкость, а Кучмиенко считал, что это уже начинают действовать чары его авторитетности и всемогущества.
Юрий привязался к Совинскому. Как будто не только Кучмиенко, но и он слышал все, что Иван говорил Людмиле.
– Если уж не с обидой, то с чем тогда ты пришел?
– Оставь в покое Ивана, пей чай, - попыталась успокоить Юрия Людмила.
– Но ведь при конструировании вычислительных систем исходят из того, что режим диалога с машиной считается удовлетворительным только тогда, когда время ожидания человеком очередного ответа составляет не более десяти секунд.
– Ты сегодня просто несносный, - отвернулась от него Людмила. Но Совинский принял вызов.
– Для нас важно другое время, - сказал он.
– Какое именно?
– Именно то, которое перерабатывается, превращается, конденсируется, перегоняется через наши машины. Быстрее, быстрее, быстрее! Достичь скорости света - и тогда будет ощущение нашего бессмертия. Вот мечта и сверхзадача. Быть со всеми. Поэтому мне, например, хочется жить не просто, а как бы сверх задачи. Быть со всеми. С теми, кому всего труднее. С космонавтами. С тюменскими нефтяниками. С бамовцами. А если не с ними, то чувствуешь словно бы вину или нечто вроде этого.
Юрий замурлыкал:
– "На борьбу за права человека поднялся молодой человек". Темный ты человек, Иван. Был темный и остался им, - продолжал он.
– Время - это мы. Ем время, пью его, как воду, сплю во времени, а оно дремлет во мне, смеюсь и наслаждаюсь во времени, как в теплой ванне, и я доволен. Каков человек, таково и время. Все равно что квартира. Чем больше квартира, тем значительнее человек. Скажешь, неправда? Вот картина - она на стене. А у тебя ни стены, ни квартиры. Ты до сих пор живешь в общежитии. Спрашивается в задачнике Фалеева и Перышкина: чье время лучше?