Разбитое сердце королевы Марго
Шрифт:
И не пишет.
И не звонит.
И дом его, огромный мрачный, пустует. Она навещает этот дом раз в месяц, не потому, что надеется на возвращение хозяина, но и дома испытывают одиночество. Саломею знают.
Впускают.
Позволяют ходить по комнатам, и лишь маячит за спиной безмолвная тень охранника. Ему не понятно, что ей нужно в доме. Саломея и сама не понимает, но…
Она оставляет цветы.
Дому.
А получается, словно на могиле, и глупость такая же, как нарисованный огонь. Сегодня Саломея
– Ты квелая какая-то. – Варвара разрешению обрадовалась и, ухватив саквояж обеими руками, не без труда подняла. – Заболела? Ничего. У меня варенье есть малиновое… мама моя сказала, что ты, быть может, не обрадуешься… что мы вроде как родня, а вроде и нет… а я подумала, какого черта? Тут свой человек есть, а я буду по чужим людям дома искать… нет, если мешаю…
Ее голос заполнил прихожую.
И стало легче.
Саломея словно очнулась.
Сестра.
Двоюродная? У нее нет двоюродных сестер, как и братьев. И наверное, эта девушка появилась не просто так… время выбрала зимнее, когда Саломея беспомощна почти.
И надо бы выставить ее прочь, но Саломея молчит. Разглядывает.
Рыжая какая… рыжие волосы кучеряшками, и рыжина их яркая, морковная. Рыжие веснушки на носу, на щеках и на руках.
Красный берет с петелькой на макушке и зеленое пальтецо.
Штаны желтые, узкие.
– Уф… мамка сказала, что если вдруг и погонишь, то варенье чтоб отдала. Я ей говорила, что может, ты варенье и не ешь вовсе…
– Ем.
– Хорошо… а еще тут капуста квашеная с клюквой. И грибы сухие… и вообще, ты думаешь, наверное, что я дура полная…
– Не знаю, – честно призналась Саломея.
Варвара стянула берет и пальтецо сняла.
Была она… тщедушной. Невысокой, худенькой до того, что походила на подростка. И трикотажный тонкий свитерок обтягивал хрупкое ее тельце.
– Уф… умаялась я в поезде. – Она отбросила копну рыжих волос. – Ты мне не веришь, да? Я фотки привезла… и вообще, поговорим, да?
– Поговорим.
– А чаем напоишь?
И Саломея против воли улыбнулась, впервые, пожалуй, за очень долгое время.
– Напою.
Чай пили на кухне. Варвара, быстро освоившись, сама поставила чайник и заварочный, о существовании которого Саломея забыла напрочь, достала, отмыла, обварила кипятком. Она вытащила из саквояжа полотняный мешок, из которого один за другим появлялись конверты из плотной бумаги.
– Тут чабрец… и еще ромашка. Но ее добавлять надобно на кончике ножа, иначе перебьет весь дух…
Саломее она велела сесть и не мешаться.
Саломея не мешалась. Наблюдала.
Сестра?
А ведь похожи… обе рыжие и яркие… и в чертах лица есть что-то этакое…
– Еще немного мяты… я мяту больше душицы люблю, а мама вот наоборот… погоди, сейчас.
Она вновь полезла в саквояж и вытащила на сей раз старенький пластиковый альбом.
– Вот…
Папа. Она не видела его таким молодым, но сразу узнала. Как не узнать? Стоит, хмурится, смотрит серьезно… и за руку держит девочку в школьной форме.
– Это твой папа… то есть мне он дядькой, а тебе отцом и мама моя…
Сходство между девушкой и Варварой несомненно.
И еще одна фотография, мужчина и женщина, оба хмурые какие-то, серые и недовольные.
– Это дед с бабкой… мама сказала, что ты их не знаешь… не знала… оно и к лучшему. – Варвара зябко повела плечами. – Корень имбиря…
– Что?
– Если простыла – первейшее дело, чай с имбирем и медом. Очень помогает. Так что я брошу немного к травкам, хотя у него вкус специфический…
Девочка-девушка уже в белом платье держится за руку массивного мужчины, вдвое ее старше.
– А это мой отец…
И сама Варвара, ребенком, сидит на высоком стульчике, смотрит прямо. Наряженная в кружевное платьице, она похожа на куклу.
– Там еще свидетельство о браке есть и мое о рождении. Твой отец взял фамилию жены, а до того был Потаповым.
Этого Саломея не знала. Отец был… отец просто был, как была мама и бабушка, которая курила трубку и рассказывала истории об особенных вещах. Был дом и голуби на крыше.
Весна.
Осень. И вся жизнь по дням расписанная, казалось, до самой смерти…
– Потапов он… они с дедом поссорились крепко. И дед сказал, что отец весь род позорит и… и из дому выгнал. Мама так мне говорила. А он и ушел, сказал, что с этим родом ничего общего иметь не желает. Вот… и когда женился, фамилию жены взял.
– Не понимаю… – Саломея вернула фотоальбом. – Почему… почему ты только сейчас…
Варвара вздохнула и, поставив перед Саломеей чашку с чаем, велела:
– Пей. А я расскажу… так уж вышло все… неправильно.
Деда своего Варвара всегда боялась. Не то чтобы старик ее обижал. Нет, он просто глядел своими прозрачными глазами, кривил рот и отворачивался.
Бабка и вовсе редко выходила из комнаты. И честно говоря, Варвара была лишь рада. Она не понимала, зачем сюда ходить?
Но отец требовал.
И раз в две недели мама наряжала Варвару в клетчатое шерстяное платьице с тесным воротничком, заплетала ей тугие косы, а к воротничку прикалывала круглую брошь.
Сама она в той квартире не появлялась. Да и отца не пускали дальше прихожей.
Он помогал Варваре снять пальтецо, разувал и подталкивал в спину:
– Иди.
Она и шла по темному коридору, к дверям приоткрытым, всякий раз представляя, что за этими дверями скрывается чудовище. Но нет, всего-то дед. Он сидел в широком кресле у окна и читал газету. Когда Варвара входила, дед ненадолго отвлекался от чтения, затем, чтобы указать ей на второе кресло: