Разбег
Шрифт:
— Нет уж, отец, спасибо, — скривившись, усмехнулся Аман. — Не надо мне твоего золота. Я и так сыт. Я теперь знаю истинную цену чужого добра. Я привез тебе твое богатство — выполнил свой сыновний долг. И перед милицией тебя защитил, не дал в обиду. Но на большее не согласен. Живи, отец, и сам пользуйся своим богатством. А я не хочу… не могу… Я не могу быть двуличным. Я принял Советскую власть, она меня кормит и поит — спасибо ей за это.
VIII
Жизнь на подворье Каюмовых постепенно наладилась — все шло своим
Однажды, возвратясь с работы, прежде чем сесть за чай, расстелил на тахте большую географическую карту. Тут, кстати, зашел и Иван Иргизов. Около них собрались все, даже Каюм-сердар спустился со своего айвана и встал у дерева, рядом с тахтой, опершись обеими руками на трость.
— Вот, Юрок-нырок, гдеромантика! — воскликнул Ратх, шлепнув ладонью по карте. — Что там небо и океан в сравнении с Каракумской пустыней! Пустыня наша полна самых прекрасных загадок. Мы тут сидим и не знаем о них, а к нам, чтобы разгадать эти загадки, едут ученые из Ленинграда и Москвы. Самые крупные ученые! Светила!
— Ты имеешь ввиду Ферсмана? — спросил Иргизов.
— Да, я имею ввиду его экспедицию в Заунгузские пески, — подтвердил Ратх. — Ферсман возвратился из экспедиции, обработал научный материал — и вы знаете какой результат? Вчера Атабаев вернулся из Москвы, был на заседании академиков. Рассказывает, что в Заунгузье обнаружены целые залежи первоклассной серы.
— Пап, а откуда в песках сера? Я видел куски этой серы на станции. Мальчишки ее поджигали — она горит.
— Откуда в песках сера, спрашиваешь? — зажегся вопросом сына Ратх. — Представь себе такую картину… На месте Каракумской пустыни когда-то бушевало огромное Сарматское море. Горы наши, Копетдаг, только-только образовались, и волны моря плескались у самых отрогов. — Ратх невольно посмотрел в сторону гор, и все проследили за его взглядом.
— Значит, мы живем на дне бывшего Сарматского моря? — удивился Юра.
— Представь себе — это так. Именно здесь плескались его могучие волны. А образование серы шло тысячи и даже миллионы лет. Началось с того, что постепенно стало отступать море от гор. Появились лагуны — мелкие заливы. В них отлагалась морская соль. Потом ее занесло песком. Дальше — всевозможные химические процессы, о которых ни ты, ни я не знаем, — это знают только ученые-академики, и вот — залежи серы.
— Не только серы, но и нефти в этих краях много, — указал Иргизов. — На нефть тоже геологоразведка начинается. Эх, как бы не история, пошел бы в геологи.
— А ты что, Иргизов, в самом деле решил расстаться с военной службой и стать историком? — удивилась Галия-ханум. — Мне Аман о твоем намерении говорил, а явсе не верила. Охота тебе лезть в старые времена?
— Старые времена только и утешают душу, — важно заметил Каюм-сердар. — В старину много хорошего было. Тахир и Зохре, Рустам-Заль, Рембрант.
Юра удивленно посмотрел на деда, подошел к нему:
— А ты откуда знаешь про Рустама?
—
— Вы говорите о генерале Куропаткине? — удивился Иргизов.
— Да, дорогой гость — и это самая прекрасная история.
— Я не сказал бы этого, — не согласился Иргизов. — Мы сбросили этого паразита с пьедестала истории.
— Ай, харам-зада, — тихонько выругался Каюм-сердар и поставил пиалу на ковер. — Зачем Куропаткина ругаешь? Он умный человек — друг мой.
— Не надо обижаться, отец, — сказал Ратх. — Тебе надо постепенно мириться с новым миром… и в первую очередь с нашими взглядами на отжившее прошлое. Мы на твоих глазах меняем старые обычаи — сжигаем паранджу и усаживаем неграмотных женщин за буквари, — разве плохо? Мы изгоняем из черных дехканских кибиток оспу и трахому, — разве это плохо? Старики, вроде тебя, ворчат и кару аллаха призывают на наши головы, а молодежь — внуки ваши, с болезнями борются, ничего не боясь. Отец, раскрой как следует глаза и посмотри: внук твой, Акмурад, в Красную Армию записался — свой кавалерийский туркменский полк создаем, — слышал ли ты о таком раньше? Мог ли о таком мечтать? Второй твой внук, Юра, на учебу собирается — наверняка инженером станет. Разве это плохо? Ты гордиться должен своими внуками, думать должен об их счастливой судьбе, а ты за старое цепляешься.
Подобные встречи и беседы проходили на каюмовском дворе часто. Каюм-сердар, поначалу с ненавистью смотревший на эти «сборища», постепенно привык к ним, и даже стал нуждаться в них. Случалось, когда Ратх выезжал в командировку и во дворе наступало затишье, старик спрашивал у внука:
— Отец скоро приедет?
— Не знаю, не сказал.
— А куда уехал, в какие места?
— Не знаю.
Юра был не очень словоохотливым, но с дедом разговаривал терпеливо, не то что другой его внук — Акмурад. Тот запросто обращался:
— Эй, Каюм-ага, жив-здоров? Чего приуныл? На лошадях не хочешь покататься, ха-ха-ха! А то приходи — посажу на вороного.
— Харам-зада, — цедил сквозь зубы дед, и Акмурад заливался смехом. Ему только и хотелось, чтобы дед смачно выругался: «Харам-зада». Акмурад уверял, что лучше его деда никто так не произносит это ругательство.
Юрке однажды Каюм-сердар сказал:
— Ты смирный мальчик — это хорошо. Акмурад только и кричит.
— Но Акмурад же на командира учится, — возразил Юра. — Ему нельзя быть смирным. Знаешь как красные командиры командуют: «Равняйсь, смирно! Сабли наголо! К бою готовьсь!»
— Это не наука. — Каюм-сердар полез в сундук и извлек из него черную толстую книгу. — Вот где записана человеческая мудрость. Вот где сложность и простота. Если хочешь — почитай, — и подал ее внуку.
— Да ну вас, — обиделся Юра и оттолкнул книгу. — У меня своих учебников, что ли, нет? Читайте сами свой коран.
После этого он перестал заглядывать к деду. К бабке Нартач шел охотно и выполнял все ее поручения: ходил за хлебом, за конфетами, за керосином, сжигал накопившийся мусор, а деда с его кораном стал побаиваться.