Райотдел
Шрифт:
Сам Михаил стоял в стороне от этой борьбы — и не одобрял, честно сказать, позиции Вайсбурда, Фаткуллина и Хозяшева по отношению к майору. За что они травят человека, почему им надо обязательно его свалить? Во-первых, за то, что не пьет с ними и суров в этом отношении. Во-вторых, за то, что в следствии разбирается лучше них всех, хоть и моложе тех же Фаридыча и Коляна. Пускай они старики и ветераны следственной работы, а годы не больно пошли им на пользу: то один дадут ляп, то другой. Фаткуллин недавно в постановлении о предъявлении обвинения и в обвинительном заключении написал: такой-то, проникнув в помещение, «взял ящик майонеза». Взял! Такого понятия
— А, хрен с ним! — сказал Борька. — Пускай живет. Давайте-ка поднимем еще… Вас — ничего, не корежит, что со мной приходится пить? Я ведь человек, отторженный системой, вроде как клейменый теперь.
Колян Хозяшев сжал его кисть:
— Мы от тебя плохого не видели. Это главное. На остальное — наплевать и забыть, ясно? И ты о нас плохо тоже не вспоминай.
— Ну что ж… — Фудзияма поднялся. — Спасибо на добром слове. Пойду я… Прощай, терем-теремок! Из трубы идет дымок…
Михаил вышел за ним в коридор. Вайсбурд обнял его:
— Давай, Мишка… Трудись. А мне худо. Худо, брат!
— Что ж худого, такой скинул груз — из милиции уволился.
— Груз… — Фудзияма усмехнулся. — Верно, отвратного я тут навидался сверх головы. Но много и хорошего. Ты не знаешь… Ты по-другому смотришь. А я — вот так. Лучшей поры в моей жизни не было — да наверно, теперь и не будет…
В большое торцевое окно Носов видел, как Борька вышел из здания райотдела и двинулся по улице.
Сквозь слезы он глядел вслед Фудзияме. Тяжко будет пережить его уход. С кем теперь тут работать, жить? Борька хоть скрашивал здешние дни: городской пацан, умница, острослов, выпускник дневного отделения, однокашник, трубач факультетского оркестрика… Пускай не особенный интеллектуал — но он хоть читал, знал новинки, интересовался многим. Из тех, кто остался, никого нельзя и рядом поставить. Выпускники милицейских школ, кратких офицерских курсов, всякие заочники, для них образование — чисто прикладное понятие. Говорят только о службе, как выпили, как ходили за грибами, на рыбалку, иногда — о спорте.
Представление о внеслужебном мире часто просто анекдотическое, как вон у майора Байдина. Для многих милиция — всего лишь продолжение армии, лишь в более либеральном варианте.
И ничего, ничего хорошего впереди… В р-рот всех, в пах, в пор-ршневую группу!.. Я папа Мюллер.
В девять появился Фаридыч. Сказал, поздоровавшись:
— Ты Сашку Веприкова знал? Из Центрального райотдела, старший опер уголовки? У него и жена там же, в БХСС, работала.
— Ну, слыхал. А почему — знал? И почему — работала?
— Застрелил ее. И сам застрелился. Вчера, где-то после обеда.
Веприков, капитан Веприков… Лично Носов не знал его, но фамилию слыхал, и не раз: под ней целое семейство работало в милиции. Глава его — майор Веприков, начальник уголовного
— Господи! Да что случилось-то?!
— Разбираются пока… Но суть я уже знаю, мне ребята из нашей уголовки сказали, они в курсе… В общем, дружок твой, Серьга Назин, тут замешан, она с ним, курва, любовь крутила. Прошлый год в отпуска вроде отдельно уехали, а там их вместе видали… До Сашки и донеслось… Ну и другие факты, видно, появились. Старик ихний ходом в реанимацию загремел. Двое детей ведь осталось, ты подумай!
Что ж, от Назина можно было ждать. Но зачем — в своем-то отделе?.. А опер тоже хорош: узнал очередную пакость — видно, бабенку опять где-то засекли — побежал, выхватил пистолет: бац, бац! Что значит — человек при оружии, на нервной работе.
— Как, по-твоему, Фаридыч — станут Серьгу тягать?
— Да не-ет, что ты!.. Отец отмажет. Как, что тут докажешь? Ни письма, ни записки не осталось. Потом — мужик есть мужик, кто его обвинит, если баба сама подставляется? Нехорошо все получилось, конечно… Ты что, прямо с поезда сюда приперся? Какая была необходимость, чего ты здесь не видал?
— А чего бы я дома киснул? У меня там тоже особенных дел нет. Пойду вот к Рыжему, за командировку отчитаюсь.
— Как хоть, успешно съездил?
— Нет, пустой вышел номер…
— Сочувствую. А к Рыжему ходить бесполезно, его не будет до обеда, он вчера предупреждал, что в управу поедет — видно, свое новое назначение обговаривать. Ведь Зинку-то — шарамыгу, притонщицу — осудили-таки! Трояк сунули. Вот, в пятницу отоварила ее Машенька твоя любезная.
— Оставил, значит, он вас на бобах…
— Да… там все жестко было организовано. Ваня-прокурор перед тем два дня с Зыряновым пьянствовал. А тот уж на Машку по-своему повлиял. Куда он денется, покуда его собственное дело в твоем сейфе лежит?
— В логике тебе не откажешь…
— Как же ты думал! Все знаем, все схватываем, шарики работают. Где можем — говорим, где не можем — помалкиваем.
Тоже верно: система получения информации и взаимообмена ею была в отделе отработана четко. Много знали, обо многом говорили, еще о большем молчали, приберегая для лучших времен.
Носов кончил писать, сунул бумаги в портфель.
— Надо бежать. Завтра ведь предпраздничный день, никуда не попадешь, и дальше еще три дня вылетают — надо сегодня разобраться с экспертизами, прямо кровь с носу…
Фаткуллин вгляделся в него:
— Что-то, парень, выглядишь ты больно уж неважно… Устал или перепил… Вмазать не хочешь? Мне вчера один кореш припер, осталось маленько.
— Мне надо отвезти на экспертизу два дела: одно в психушку, другое — на автотехническую. Все далеко, в разных местах…
— Слушай… давай-ка чего-нибудь придумаем. У меня есть на сегодня одно предложение. Я попробую сейчас тебе помочь, а потом — рванем в одно место…
Дом, к которому они направлялись, стоял поодаль от остальных — вообще на отшибе. Добротный, пятистеннный, с недавно крашенными наличниками; крыша аккуратно уложена шифером. Во дворе сипло лаяла собака. Фаридыч нажал кнопку звонка у калитки. Заскрипела дверь, кто-то вышел, крича на ходу: «Что за гости? Не ждем никого!» — «Я тебе дам — не ждем! — рыкнул Фаткуллин. — Вот ведь народ, никакого порядка не знает. Это ведь я, Василич!»