Рай

Гурна Абдулразак

Она откинула шаль и подалась вперед, ближе к нему, с настойчивой потребностью. Он сделал два шага вперед и остановился, сердце громко стучало. Надо уходить. Она тихо заговорила с ним. Ее голос преисполнился чувства, улыбка смягчилась. Юсуф не вполне понимал, чего она хочет от него, но невозможно было не распознать это выражение страсти и тоски на ее лице. Она прижала руки к своей груди, потом встала. Когда ее ладонь коснулась его плеча, Юсуф задрожал. Он попятился, она последовала за ним. Он повернулся, чтобы убежать, но она ухватилась за его рубашку сзади, и он почувствовал, как ткань рвется под ее рукой. Убегая, он слышал позади ее жалобные вопли, но не оглянулся, не остановился.

— Что ты натворил? —

закричал Халил, когда Юсуф пробегал мимо него по сумеречному саду. Юсуф добежал до террасы и сел. Руки и ноги онемели, собственное тело казалось омерзительным, невыносимый ужас случившегося навалился на него. Он ждал на террасе — казалось, часами, — стыд и гнев сменяли друг друга. Может быть, надо было сразу уйти, думал он, пока все не зашло так далеко, в такую грязь. Но ведь он не сделал ничего дурного. Ему навязали такой образ жизни, всем навязали такой образ жизни — позорный. Чужие интриги, ненависть, мстительность и корысть превратили самые основные добродетели в знаки обмена и торговли. Ему следовало уйти, и нет ничего проще. Уйти куда-то, где он укроется от давящих требований со всех сторон. Но он знал, что в его перемещенном сердце давно сформировался жесткий ком одиночества и, куда бы он ни пошел, одиночество пребудет с ним и сведет к праху, распылит любой малый замысел, который он попытался бы осуществить. Он мог отправиться в тот город на горе, где Хамид будет терзать его ханжескими вопросами, а Каласинга — развлекать своими фантазиями. Или же присоединиться к Хуссейну в горном убежище. Там он мог бы обрести некоторое удовлетворение. Или уйти к Чату, сделаться придворным шутом ничтожного княжества. Отправиться в Виту, разыскать мать Мохаммеда — курильщика гашиша, ту сладкую землю, которую Мохаммед утратил в своей одержимости. И всюду его спросят об отце и матери, о сестре и брате, что он принес и что надеется унести с собой. На все эти вопросы он сможет дать лишь самые уклончивые ответы. Сеид мог путешествовать по неведомым землям в облаке благоухания, вооруженный лишь мешками с побрякушками и уверенностью в своем превосходстве. Тот белый человек ничего не боялся, сидя в лесу под сенью своего флага и в окружении солдат. Но Юсуф не обладал ни флагом, ни уверенной правотой, с которой мог бы притязать на высшую почесть, и он вроде бы понимал, что известный ему тесный мирок — единственный для него доступный.

Халил вышел на него из тьмы широкими шагами, занеся руку, словно собираясь ударить.

— Я тебе говорил, что это приведет к беде, — сказал он сердито. Он рывком поставил юношу на ноги и потащил его за собой. — Пошли отсюда. Пойдем в город. Ах ты, дурак, дурак! Повторить тебе, что она говорит? Что ты набросился на нее, порвал ее одежду, словно дикий зверь, и это после того, как она столь ласково с тобой обходилась. Велит мне привести людей из города, чтобы они засвидетельствовали обвинение. Они будут бить тебя и плевать в тебя… И кто знает, что еще.

— Я не дотрагивался до нее, — сказал Юсуф.

Халил выпустил его руку и ударил его, бил снова и снова в бессильной ярости:

— Я знаю, знаю! Почему ты меня не слушал? — кричал он. — «Я не дотрагивался!» Попробуй объясни это толпе, которую она соберет.

— Что же будет? — спросил Юсуф, сердито отталкивая Халила и поднимаясь.

— Тебе нужно уйти.

— Словно я преступник? Куда я пойду? Уйду, когда сам захочу. И что будет, если я убегу и меня найдут?

— Ей все поверят, — сказал Халил. — Я обещал ей привести людей из города, иначе она бы орала, призывая на помощь. Они поверят ее словам. Может, к завтрашнему утру она утихнет, если не обращать на нее внимания, но вряд ли. Тебе надо уйти. Разве ты не знаешь этих людей? Они тебя убьют.

— Она разорвала мою рубашку на спине. Это доказательство: я убегал от нее, — вспомнил Юсуф.

— Не

дури! — вскричал Халил и даже рассмеялся, не веря своим ушам. — Кто станет спрашивать об этом? Кому есть дело? Разорвала сзади? — Он бросил взгляд на спину Юсуфа и не удержался от полубезумной ухмылки. На миг он задумался, что-то соображая.

В итоге они пошли на берег, отыскали темное местечко и там просидели много часов, разговаривая. Юсуф отказался бежать ночью, словно преступник, и, вопреки настояниям Халила, заявил, что дождется обвинений и сначала попытается отстоять свою невиновность. Нет, нет, нет, кричал ему Халил, голос его вздымался над беспокойным шорохом океана, колотившего в ограждение у их ног.

Лишь около полуночи они пробрались обратно к лавке. Город затих, погрузился в сон, лишь тощие собаки из страшных снов Юсуфа рыскали по улицам. Едва они подошли к лавке, Юсуф учуял в воздухе новое, словно что-то произошло в их отсутствие. Миг — и он уже со всей уверенностью понял, что именно произошло: благоухание возвещало о присутствии дяди Азиза. Он оглянулся на Халила и увидел, что тот тоже понял: фараон вернулся.

— Сеид! — напряженным шепотом выговорил Халил. — Вернулся нынче вечером. Теперь один лишь Бог может тебя спасти.

Вопреки всему, Юсуф на миг обрадовался возвращению дяди Азиза. К собственному удивлению, он не чувствовал страха, лишь возбуждение, любопытство: как-то он поведет разговор про обвинение? Превратит его в обезьяну и пошлет жить на вершине бесплодной горы, как джинн поступил с дровосеком? Халил все рассуждал о жалкой участи, ожидающей его, а Юсуф расстелил циновку и улегся с такой непостижимой безмятежностью, что Халил вынужден был замолчать.

5

Дядя Азиз появился с рассветом. Как только он вышел, Халил с обычным рвением кинулся ловить его руку, осыпая ее поцелуями в промежутках между восторженными словоизлияниями. Дядя Азиз был одет в канзу и сандалии, но без шапочки на голове — это легкое отклонение от этикета придавало ему вид домашний и благожелательный. Однако лик, обернувшийся к Юсуфу, был суров, и ему сеид не протянул руку для поцелуя, как протягивал прежде.

— Что это я слышу о твоих безумных поступках? — заговорил он, жестом приказывая Юсуфу опуститься на циновку, с которой тот было поднялся. — Кажется, ты лишился рассудка. Можешь ли ты мне что-то объяснить?

— Я не причинил ей никакого вреда. Я сидел с ней, потому что она меня позвала. Моя рубашка разорвана сзади, — отвечал Юсуф, с неудовольствием слыша, как дрожит его голос. — Это доказывает, что я пытался убежать.

Дядя Азиз улыбнулся — сперва слегка, а потом во весь рот, не в силах сдержаться.

— О, Юсуф! — поддразнил он. — Я же учил тебя: природа человека испорчена. Зачем тебе понадобилось пережить все на своем опыте? Кто бы подумал о тебе такое? Разорвана сзади? Это достаточное доказательство. Никакого ущерба не причинено. Раз твоя рубашка разорвана сзади…

Халил пустился объяснять по-арабски, дядя Азиз с минуту послушал и отмахнулся.

— Пусть сам говорит за себя, — распорядился он.

— Я ничего не сделал, — сказал Юсуф.

— Ты часто ходил в дом, — сказал дядя Азиз, и лицо его снова закаменело. — Где ты научился таким манерам? Я оставляю на тебя свой дом, а ты превращаешь его в обиталище сплетен и бесчестья.

— Я ходил, потому что она хотела, чтобы я помолился… о ее ране.

Дядя Азиз молча уставился на него, словно прикидывая, что сказать дальше или что сделать. Этот взгляд был Юсуфу знаком со времен путешествия вглубь страны. Чаще всего, поразмыслив, купец предпочитал предоставить события их собственному течению и не вмешиваться. Миг тишины перед тем, как позволить урагану нестись куда вздумается.