Рай

Гурна Абдулразак

— Коран — наша вера, в нем заключена вся мудрость, какая нужна нам, чтобы жить хорошей, нравственной жизнью. — Он поднял глаза, словно ожидал что-то увидеть в небе. Юсуф тоже посмотрел вверх, но Хамид раздраженно зашипел, требуя внимания. — Но это не дает нам права стыдить других Кораном. Он должен быть нашим источником знаний, нашим руководством. Читай Книгу всегда, когда можешь, особенно теперь, в Рамадан. В этот священный месяц каждое доброе дело несет двойное благословение по сравнению с тем, что ты получаешь в иное время. Пророку обещал это сам Всевышний в ночь Мираджа. В ту ночь наш пророк был перенесен из Мекки в Иерусалим на крылатом коне Бураке, а оттуда в присутствие Всевышнего, который объявил ему законы ислама. Рамадан, так было предписано, станет месяцем поста и молитв, месяцем самоотречения и покаяния. Как же еще выразить нашу покорность Богу, если не

отказом от самых насущных благ жизни — от пищи, воды и телесных радостей? Вот что отличает нас от дикаря и язычника, тот-то себе ни в чем не отказывает. И если в эту пору ты читаешь Коран, твои слова направляются прямиком к Творцу, они стяжают тебе великое благословение. Выделяй для этого каждый день по часу, пока длится Рамадан.

— Да. — Юсуф отступил на шаг. Под конец проповеди тон Хамида сделался задушевным, торговец явно ждал от Юсуфа полного соучастия в этом внезапном порыве благочестия. Юсуф надеялся удрать прежде, чем Хамид окончательно распалится, но не успел.

— Кстати говоря, я не замечал тебя за чтением. — Хамид вдруг сделался строгим, подозрительным. — С этим шутить нельзя. Ты что, хочешь попасть в ад? Сегодня мы будем читать вместе, после того как ты помолишься вечером.

К вечеру Юсуф ослаб от голода и усталости. Первые три дня поста всегда самые изнурительные, и, если б мальчика предоставили самому себе, он бы пролежал большую часть дня в тихой тени. После первых трех дней тело привыкало существовать долгие часы без еды и воды, и это длящееся целый день мучение становилось сколько-то выносимым. Он думал, что прохладный горный воздух облегчит испытание, но оказался неправ — в духоте прибрежного городка он словно отчуждался от собственного онемевшего тела, предоставлял телу изнемогать и достигал состояния оглушенного терпения. Здешний сравнительно прохладный воздух поддерживал его, не позволял ослабнуть настолько, чтобы соскользнуть в полуобморок. А теперь еще ожидало унизительное разоблачение при встрече с Хамидом.

— То есть как? Ты не умеешь читать? — возмутился Хамид.

— Такого я не говорил, — запротестовал Юсуф. Он всего лишь пытался сказать, что не успел дочитать Коран прежде, чем его отправили работать на дядю Азиза. Мать разучила с ним алфавит и помогла прочесть первые три простые суры. В семь лет его отправили к учителю в городе, куда они только что переехали, для наставления в религии. Учеба шла медленно. Учитель вовсе не торопился довести порученных ему детей до завершения курса: как только мальчик осваивал чтение Корана от первой страницы до последней, учитель лишался ежемесячного взноса за него. Образование считалось оконченным после примерно пяти лет учебы. Так выходило справедливо по отношению и к самому учителю, и к ученикам. Ребята служили на побегушках, убирали в доме учителя. Носили ему дрова, выполняли всякие поручения. Мальчики частенько прогуливали и за это бывали биты. Девочек били только по ладоням, их учили прилично себя держать. Уважай себя, и другие станут уважать тебя — это правило касается всех нас, но в первую очередь женщин. Вот что означает слово «честь», твердил им учитель. Так заведено от начала времен, насколько мы можем знать или помнить. Мальчики и девочки рассаживались на циновках на заднем дворе учительского дома и покорно, с понятной неохотой, распевали урок за уроком. В свое время и Юсуф закончил бы курс и считался бы равным среди сверстников и старших. Но его отослали из дома.

Халил обучил его цифрам, но ни разу не предлагал почитать Книгу, и сам не читал. По пятницам, когда они ходил в город, в мечеть, Юсуф неплохо справлялся. Правда, во время более длинных молитв внимание рассеивалось, а когда читали незнакомые разделы Книги, он просто гудел бессмысленно в лад с теми, кто по-настоящему читал, но ни разу не опозорился. И сам проявлял учтивость, не вслушиваясь слишком внимательно в чтение стоявших рядом, не проверял, справляются ли они лучше, чем он. Но теперь, когда Хамид усадил его под вечер рядом с собой, Юсуф понимал, что нет шансов просто погудеть, побормотать и выбраться из угла, куда его загнали. Хамид предложил начать с чтения вслух, по очереди, суры Йа Син. Юсуф открыл Книгу и полистал страницы под пристальным взглядом Хамида.

— Ты не знаешь, где находится Йа Син? — спросил он.

— Я не закончил курс, — ответил Юсуф. Сикухитиму^[46]. — Наверное, я не смогу ее прочесть.

— То есть как? — потрясенно, испуганно спросил Хамид. Он поднялся на ноги и попятился от Юсуфа — не так, как пятятся от угрозы, но как от чего-то скверного,

обреченного. — Маскини^[47]! Несчастный мальчик! Это очень дурно! Неужели тебя в том доме не научили читать? Что за люди там живут?

Юсуф тяжело вздохнул, пристыженный своим провалом, осознавая бесчестье. Он тоже поднялся на ноги — сидя на корточках на полу, он чувствовал себя еще более уязвимым. Он устал, проголодался и хотел бы обойтись без той драмы, что ему несомненно предстояла. Но он не был так напуган провалом, как со страхом ожидал весь день.

— Маймуна! — Хамид закричал, призывая жену так, словно у него что-то заболело. Юсуф понадеялся, что Хамид тоже изнурен постом, что он скоро опустится на пол и будет негромко внушать ему насчет учебы и долга. Но тот вдруг заорал, впадая в истерику: — Маймуна! Иди сюда! Ялла! Иди скорей!

Маймуна выскочила на порог, на ходу обматываясь покровом, ее заспанные глаза широко раскрылись, отзываясь на тревожный призыв мужа.

— Кимвана^[48], мальчик не умеет читать Коран! — заявил Хамид, горестно обернувшись к супруге. — У него нет отца, нет матери, и он даже не знает Слово Божие!

Они скрупулезно допросили Юсуфа, будто давно к этому подготовились. Он и не пытался ничего скрывать. А что говорила по этому поводу госпожа? Как она выглядела? Он понятия не имел, как она выглядела, никогда ее не видел. Разве о ней не говорили, что она весьма набожна? Он ничего об этом не слышал. Разве купец не велел ему ходить в мечеть? Нет, купец вовсе им не занимался, оставил его работать в лавке. Неужто он не думал о том, что без молитв он предстанет перед своим Создателем обнаженным? Нет, об этом он не думал да и вообще о Создателе не очень часто думал. А как же он молился, не зная Слова Божьего? Он и не молился. Разве что по пятницам, когда ходил в город. Какое безобразие. Их возмущенные крики взмывали все выше, дети тоже выбежали посмотреть на такое зрелище — старшая, Аша, уже почти двенадцатилетняя, такая же пухлая и жизнерадостная, как отец; сыночек Али, унаследовавший материнские кудри и сияющую кожу, и младший, Суда, вечно хнычущий, вцепившись в сестру. Все вышли во двор и присоединились к трагическому хору, оплакивающему позор Юсуфа. Маймуна прижала одну ладонь к виску, словно пытаясь утишить удары пульса, Хамид горестно качал головой:

— Бедный мальчик! Бедный мальчик! — твердил он. — Какое злосчастье принес ты в наш дом! Кто бы мог подумать!

— Не вини себя, — подхватила Маймуна, сопровождая каждое слово тихим стоном. — Откуда нам было знать?

— Не стыдись так, — сказал Хамид Юсуфу, когда их ужас и потрясение достигли пика и слегка пошли на спад. — Это не твоя вина. Бог обвинит нас, потому что мы не поинтересовались вовремя, получил ли ты образование. Ты прожил с нами уже несколько месяцев…

— Но как мог дядя оставить тебя прозябать в таком состоянии — столько лет? — спросила Маймуна, спеша переложить хотя бы часть вины на другого.

«Во-первых, он не мой дядя», — подумал Юсуф, вспомнив, как его школил Халил, и с трудом удержался от улыбки. Он предпочел бы уйти, и пусть эти двое предаются горю без его участия, но сама извращенность этой сцены приковала его к месту. Ему были отвратительны подобные выплески ужаса и возмущения. Все это казалось расчетливым — и при этом нелепым — представлением.

— Ты же знаешь, что мы, кто родом с побережья, называем себя ваунгвана? — напомнил Хамид. — Знаешь, что это значит? Это значит «люди чести». Так мы называем себя, особенно здесь, среди дикарей и бесов. Почему мы так именуем себя? Потому что Бог дает нам такое право. Мы обладаем честью, вверяем себя Создателю и выполняем свой долг перед ним. Если ты неспособен читать его слово и следовать его законам, то чем ты лучше тех, кто поклоняется камням и деревьям? Да ты мало чем отличаешься от животного!

— Да! — ответил Юсуф, ежась от детского смеха.

— Тебе еще пятнадцать? — Хамид несколько смягчил свой голос.

— Исполнилось шестнадцать в прошлый Раджаб^[49]. Перед тем как мы отправились в горы, — ответил Юсуф.

— Нельзя терять время! В глазах Всевышнего ты уже взрослый человек, обязанный целиком выполнять его законы, — заявил Хамид, возвращаясь к привычной роли спасителя. Прикрыв глаза, он пробормотал длинную молитву. — Дети, посмотрите на него! Учитесь на том примере, который он являет нам! — призвал он под конец, выбрасывая вперед руку, чтобы указать на Юсуфа. Избегай зелья, заклинаю тебя! Учись на моем ужасном примере.