Ратоборцы
Шрифт:
Человек с глубоким поклоном протянул ей маленький кожаный мешочек. Мирайинг с нарочитой неторопливостью — пусть постоит полусогнутый, помается — надела чёрные перчатки из тончайшей лайковой кожи, достала из мешочка пёстрый стеклянный шарик величиной с вишню.
— И как подействует? — спросила она.
— Надо согреть шарик в ладонях, назвать ему имя вашего врага, госпожа, и разбить. Сначала у вашего врага, моя госпожа, лицо покроется язвами, потом и всё тело, а затем он умрёт в жутких мучениях. Всего минута, госпожа, но за это время ваш враг, прекраснейшая госпожа, успеет сотню
— Звучит неплохо, — сказала хелефайна.
— Разбивать может один, госпожа, а имя говорить — другой. Но именно разбивальщика экспертиза назовёт владельцем шарика. Всё как вы и хотели, госпожа.
— Толково придумано, — снисходительно одобрила Мирайинг. — Но слова, — она подошла к водопадику, сунула шарик под тёплую воду, — всего лишь слова, — усмехнулась хелефайна и обернулась к человеку: — мой ненадёжный партнёр Филипп. — Мирайинг разбила шарик о каменный бордюр источника.
Человек с пронзительным воплем, от которого волки трусливо оборвали репетицию и рванули наутёк, повалился на снег. Мирайинг бросила ему загодя приготовленное заклинание исцеления.
— Что ж, — сказала она поскуливающему от свежепережитой боли и страха человеку, — товар стоит своей цены. — Мирайинг уронила на снег купюры. Человек резво подполз, принялся собирать.
— А премиальные, госпожа? За испытания.
«Великое изначалие, — подумала Мирайинг, бросая на снег ещё две купюры, — как они все предсказуемы. Как глупы и примитивны. Раса обезьян».
— Пшёл вон, — сказала она.
Повторять человек не заставил, убрался в поляны вмиг.
— Киарин, — негромко окликнула Мирайинг.
Из-за сосны вышел лайто, синеглазый как и сестра. Одет точно также, только пояс простого долинника — коричневый, без украшений. И ножны у кинжала простые, без затей. Хелефайи богатством воображения не отличались никогда, и многие столетия со смесью восхищения, зависти и благоговения смотрели на затейливое разнообразие человечьего рукомесла — одежды, архитектуры, утвари…
— Проводи его поближе к деревне, — сказала Мирайинг брату, — и убей так, чтобы селяне подумали на бродячего упыря.
Киарин кивнул в ответ. Обычно упыри — крупные хищные звери неуёмной прожорливости — предпочитают отсиживаться в лесу, но зимой, особенно если, как в этом году, их за лето расплодилось слишком много, отправляются искать новые места обитания, стаями и поодиночке. Ради убитого упырём деревенский жандарм не станет тревожить префектурные власти, бедолагу без лишних проволочек закопают на деревенском кладбище. Тем более, что до утра трупом обязательно кто-нибудь да подзакусит — не прохожий упырь, так волки.
— Так вы согласны поработать один вечер моим советником? — спросил повелитель. — Я оплачу вашу работу как проводнику, по расценкам Трилистника, с почасовым начислением.
Человек ответил серьёзным внимательным взглядом. Повелителю показалось, что Славян способен просмотреть его и без телепатии. На редкость неприятное ощущение. Словно в далёкой юности, когда он стоял под холодным пронзительным
…Пятый день, как он прошёл испытания Второго Круга. Самый юный дарул южных общин, всего-то восемьдесят лет.
— Общинам не хватает повелителей, Доминик. А ты силён и крепок. И честолюбив. — Размеренный, бесстрастный голос повелителя с первого же слова загнал душу в пятки. — Ты должен пройти Третий Круг.
— Нет, повелитель. Я не смогу. Прошу вас, повелитель… Я не смогу.
— Это приказ, дарул.
— Слушаюсь, повелитель, — склоняется Доминик, а душа воет от страха и обиды: почему я? за что? мало других дарулов?
— Потому что за всё надо платить, и в первую очередь — за собственные совершенства. Никто из дарулов общины Третий Круг не выдержит. А ты — возможно. Как видишь, я честен. Да, такая честь вполне заслуживает этого места, — отвечает на безмолвную ругань повелитель. — И этих действий. Я подстрахую тебя где смогу, но Третий Круг — путь на одного.
Повелитель не соврал, действительно подстраховывал, где только мог. И где не мог — тоже, пока Доминик не вытолкал его из Круга, только повелителя лишиться Тайкалице и не хватало. Когда измученный Доминик выполз из Круга, повелитель был уже для него коллегой Себастьяном.
А всего лишь через сто восемнадцать лет он сам приказал юному дарулу войти в Третий Круг. Отказаться мальчишка не смог. Физически. После было ещё четверо. И то, что всех их Доминик теперь называет коллегами, горечи воспоминаний не заглушает…
— Я не телепат, — сказал человек.
Не врёт. Он действительно ничего не услышал и не увидел, хотя и узнал что-то для него важное, потому что совет дать согласился. Какое всё-таки мерзкое ощущение — словно стоишь голый на центральной площади Гавра, а зеваки обсуждают тебя во весь голос.
Мимолётная сочувствующая улыбка человека взбесила. Бояться понимающих людей он научился ещё во время своей первой войны, в восемнадцать лет. Соколы тоже на редкость понимающие. Только вот понимание у них холодное как прикосновение острой льдинки, и режет, и морозит. А здесь — именно со-чувствие. И горечь, и радость, и надежды, и опасения человек с ним разделил. Давно такого не было, целых сто двадцать три года. С тех пор как в бою погибли жена-гоблинка и брат-вампир, единственные люди, для которых он был не повелителем общины, а Домиником. Он и забыл, что вдвоём и беда меньше, и радость слаще. И каково это — оказаться под глубинным ментальным просмотром. Всё забыл.
Несмотря на твёрдую решимость, храбрости Лаурин набиралась весь ужин и фильм, который они смотрели по телевизору в фойе. И начала разговор совсем не так, как планировала.
— Ты должен пойти к Славяну и поговорить! — сказала она, едва вслед за Дариэлем переступила порог комнаты. — Хватит ежевечерне мотаться через полгорода только для того, чтобы посмотреть на его окна.
Спина у Дариэля напряглась и закаменела словно в ожидании удара плетью.
— И давно ты знаешь? — спросил он, не оборачиваясь. Уши оттопырились, кончики сложились как при опасности.