Рассказы

Моэм Сомерсет Уильям

— Давно это случилось?

— Четыре месяца назад. Сначала я ожидал, что она вернется, потом, решив, что она стыдится сделать первый шаг, послал за ней моего слугу сказать: если она хочет вернуться, я готов ее взять. Но она отказалась. Дом без нее словно осиротел. Сначала я думал, что как-нибудь привыкну, но пока в доме все так же сиротливо. Я и не подозревал, как много она значила в моей жизни. Она пустила корни в моем сердце.

— Наверное, она вернется, если вы согласитесь на ней жениться.

— Да, слуге она так и сказала. Иногда я задаю себе вопрос: а стоит ли

приносить счастье в жертву мечте? Ведь это всего лишь мечта, не более. Забавно, но знаете, какая картина часто встает у меня перед глазами? Узенькая грязновато-бурая тропка, по обе стороны ее — вязкий глинозем, а сверху нависают кроны буковых деревьев. Тропка пахнет землей и прохладой, и запах этот преследует меня постоянно. Вот такие видения и влекут меня назад. А ее я вовсе не виню. Скорее, восхищаюсь ею. Никогда не думал, что у нее такой сильный характер. И иногда мне очень хочется уступить. — Он поколебался. — Я бы, наверное, и уступил, будь я уверен, что она меня любит. Но конечно же она меня не любит. Они не способны любить, эти девушки, которые приходят жить к европейцам. Пожалуй, ей со мной было хорошо, но не больше. А вы как бы поступили на моем месте?

— Откуда же я могу знать, дорогой вы мой! Вы когда-нибудь сможете забыть о своей мечте?

— Никогда.

В эту минуту вошел его молодой слуга и сказал, что за мной на «форде» приехал мой мадрасец. Мастерсон взглянул на часы.

— Вам, я вижу, пора ехать? Мне тоже пора в контору. Боюсь, я вам до смерти наскучил своими семейными неприятностями.

— Ну что вы, — возразил я.

Мы обменялись рукопожатием, я надел тропический шлем. Машина тронулась. На прощание Мастерсон помахал мне рукой.

Неудавшееся бегство

(Пер. А. Кудрявицкий)

Я пожал руку шкиперу, и он пожелал мне удачи. Затем я спустился на нижнюю палубу, где толпились пассажиры: малайцы, китайцы, даяки, и пробрался к трапу. Перегнувшись через борт, я увидел, что мой багаж уже погружен в лодку. Это было довольно большое, топорное на вид суденышко с большим квадратным парусом из плетеной бамбуковой циновки, битком набитое бурно жестикулировавшими туземцами. Я спустился в него по трапу, и мне освободили место. Мы находились в трех милях от берега; дул довольно крепкий бриз. Когда лодка подплыла ближе к берегу, я заметил там купы кокосовых пальм, росших чуть ли не у самой кромки воды; среди них виднелись коричневые крыши домов — это была деревушка, куда я направлялся. Китаец знавший английский язык, указал мне на белую хижину и сказал, что это резиденция управляющего округом. Он не знал, что именно там я и намеревался остановиться — в моем кармане лежало рекомендательное письмо к хозяину дома.

Я почувствовал себя крайне одиноким, когда вышел на берег и рядом со мной поставили на сверкающий песок мои чемоданы. Деревушка на северной оконечности острова Борнео, где я оказался, была поистине забытым Богом местом. Я ощутил какую-то неуверенность при мысли о том, что придется представляться совершенно незнакомому мне человеку и заявить ему, что я собираюсь спать под его крышей, делить с ним

еду и пить его виски, пока не придет другое суденышко, чтобы отвезти меня в порт, в который я направлялся.

Однако опасения мои оказались напрасными: когда я добрался до хижины и попросил передать хозяину письмо, из дома вышел веселый румяный крепыш лет тридцати пяти и сердечно меня приветствовал. Пожав мне руку, он крикнул одному мальчику-слуге, чтобы тот принес нам выпить, а другому — чтобы позаботился о моем багаже. Извинения мои он сразу же пресек.

— Господи Боже, вы даже не представляете, дорогой мой, как я рад вас видеть! Не думайте, что я оказываю вам гостеприимство, чтобы выставить себя в благоприятном свете. Дело совсем не в этом. Оставайтесь у меня на сколько хотите. Черт возьми, оставайтесь на год!

Я рассмеялся. Он не стал в этот день заниматься делами и заверил меня, что у него нет таких дел, которые нельзя было бы отложить до завтра. После этого он бросился в глубокое кресло. Мы с ним болтали, пили и снова болтали. Когда дневная жара спала, мы отправились бродить по джунглям и вернулись довольно нескоро, промокшие до нитки. Принять ванну и переодеться после этого было очень приятно. Потом мы пообедали. Я до смерти устал, и мне показалось, что у хозяина дома явно было намерение болтать всю ночь, поэтому мне пришлось обратиться к нему с просьбой отпустить меня спать.

— Отлично, — откликнулся он. — Зайду-ка я сейчас в вашу комнату и погляжу, все ли там в порядке.

Комната оказалась большая; окна с обеих сторон выходили на террасы. Мебели здесь было немного. Больше всего места занимала огромная кровать, над которой висела москитная сетка.

— Ничего, что кровать довольно жесткая?

— Не страшно. Этой ночью я ворочаться не буду.

Хозяин дома в задумчивости глядел на кровать.

— Последним на этой кровати спал один голландец. Хотите послушать забавную историю?

Больше всего мне хотелось спать, но я ведь был в гостях у этого человека и к тому же, выступая порою в качестве писателя-юмориста, знал, как нелегко бывает держать за пазухой какую-нибудь смешную историю и не иметь ни единого слушателя, на которого можно было бы ее обрушить.

— Так вот, голландец этот прибыл на том же судне, что и вы, когда оно последний раз совершало рейс вокруг острова. Войдя в мою контору, он спросил, где помещается гостиница. Я ответил, что таковой здесь не имеется, но если ему негде остановиться, я мог бы предоставить ему кров. Услышав это приглашение, он моментально согласился. Я сказал ему, что он может послать за своим саквояжем.

«Вот все, что у меня есть», — ответил он, указывая на маленький лоснящийся черный вещевой мешок. Вид этот мешок имел очень уж убогий, но не мое это было дело, так что я сказал посетителю, что он может отправляться в мой дом, а я приду позднее, когда закончу работу.

Пока я говорил, дверь открылась и вошел клерк. Голландец сидел спиной к двери, а клерк почему-то открыл ее рывком. Короче, голландец вскрикнул, подпрыгнул чуть ли не на два фута и выхватил револьвер.

«Какого дьявола? — вскричал я. — Что вы делаете?»