Рассказы

Шенбрунн Светлана Павловна

— Нет, в разных, — ответила я спокойно. — Клава внизу, а Николай Харитонович со мной рядом.

«Со мной рядом» явно озадачило ее, но она быстро нашлась:

— Вас, значит, стесняются. — И закачала своей желтой головой.

Лето оказалось жарким, будто кто подтапливал его даровым угольком. Клубника поспела, но как и предсказывал Харитоныч, ее было мало. Я собирала урожай в эмалированную миску и несла к столу. Харитоныч брал одну ягоду, долго смаковал ее, точно впервые в жизни пробовал клубнику, и наконец говорил:

— Ишь ты — ничего!..

Но от второй всегда отказывался. Клавдия степенно — вроде

бы из вежливости — съедала несколько ягод и хвалила:

— Вкусные… Прямо как у Ани.

По вечерам я поливала сад. Соседки со всего переулка собирались на углу и говорили, как нынче жарко. Клава тоже иногда выходила и останавливалась с ними.

Однажды, когда я уже кончила поливать и уселась на теплые кирпичи отдохнуть, выскочил Харитоныч, замахал руками и заорал из-за забора:

— К тебе!

Я удивилась — кто ж это может быть? Все женщины с любопытством разглядывали мужчину в сером костюме — чуть полноватого, но красивого. Я обрадовалась, что он не забыл меня, и побежала ему навстречу. Мы пошли рядышком, я подняла к нему голову и подставила губы, он поцеловал, но как-то холодно, нехотя — лишь бы не обидеть. То ли его смутило глазевшее на нас общество, то ли мой вид — я была босиком и в стареньком ситцевом сарафане. Мы поднялись на крыльцо, вошли в кухню, затем в залу. Я видела, что лицо моего спутника вытягивается все больше. Лестница заныла и затрещала всеми своими досочками, как только мы на нее ступили. «Надо бы хоть дорожку здесь постелить…» — подумала я стыдливо, хотя, конечно, никакая дорожка не спасла бы. Мы вошли в комнату, и тут оказалось, что даже сесть не на что — стулья я еще в первый день своего пребывания в доме вынесла в залу. Гость боязливо опустился на край кровати, которая тут же просела чуть не до полу. Сама я уселась с ногами на узенький подоконник и уперлась босыми подошвами в серую растрескавшуюся раму.

— Да-а… — сказал мой знакомый. — Я себе это представлял несколько иначе. Как же ты тут живешь?

— Живем помаленьку, — ответила я как можно беспечней.

В это время в комнату заглянула Клава.

— Пойдемте чай пить, — сказала она приветливо.

— Нет, спасибо, спасибо, — принялся торопливо отнекиваться гость.

— Харытоныч ждет, — добавила Клава.

— Спасибо, я недавно обедал.

— А теперь уж вечер, — напомнила Клава.

На этот раз он промолчал. Клава постояла и вышла.

— Она что, всегда входит без стука? — спросил он.

— Она у себя дома.

— Нда… Надеюсь, все это скоро снесут? Я пожала плечами.

— Ну а вообще, какие новости?

— Никаких…

— Пишешь что-нибудь?

Я протянула ему несколько листков со стихами. Он прочитал одно, глянул на второе и молча отложил в сторону. Тут снова вошла Клавдия и, пригладив на заду юбку, уселась на кровати. Мой приятель встал и отошел на середину комнаты. Решив, что он разглядывает рисунки, Клава сказала:

— Это наша Аня рисовала.

Он обвел рисунки равнодушным тоскливым взглядом — нет, видно, не нравились ему ни наши стихи, ни наши картины. Мне тоже стало скучно, и я отвернулась к окошку. Он подошел к этажерке, вытащил томик Толстого и принялся зачитывать вслух отдельные фразы:

— «На другой день он проснулся поздно… La famme est la compagne de I'homme…» — тут ГОСТЬ ВДРУГ развеселился, даже засмеялся. —

Женщина — друг человека. Оказывается, это было известно уже во времена классика!

Я спрыгнула с подоконника, подошла к двери и позвала:

— Клава…

Он продолжал глядеть в книгу, очевидно, думая, что я таким образом выпроваживаю Клавдию. Но я взяла ее за руку и вместе с ней спустилась по лестнице. Потом мы прошли через залу и оказались на крыльце.

— Бежим! — сказала я.

И мы, хихикая, помчались через пыльную улицу, как будто нам обеим было по одиннадцать лет. Обогнули кучу угля и по теплой деревянной лесенке взобрались на насыпь. И тут я увидела три трубы, застилавшие небо серым дымом. Заходящее солнце подсвечивало и золотило его, а на горизонте синей полоской тянулся лес. Из проходной выходили рабочие и длинной цепочкой тянулись к платформе электрички. Один был в красной рубахе, и я долго следила за ним взглядом. Мне вдруг захотелось оказаться среди этих людей, идти вместе с ними через зеленую ложбину, подняться на платформу и сесть в поезд. А потом из окна вагона взглянуть на наш дом и сад…

Просто взглянуть мельком из окна…

Мальчик

В гробу он лежал неподвижный, непохожий, какой-то чужой, и было уже не так страшно.

Не так страшно, как там, на берегу, — она подбежала, а он не поднялся, не вскочил, не шелохнулся, не ответил… Лежал на песке — трусики прилипли к телу, волосы потемнели, склеились. Не открыл глаза, не сказал ничего, как ни кричала, ни звала…

Могилку засыпали и пошли домой. Лето стояло жаркое. В душной испарине тянулся день за днем. И каждый день одни и те же дела — подоить корову, накормить поросенка, проводить мужа на работу да на огород — полоть, окучивать, поливать…

Однажды Анна была в доме и не заметила, как собралась гроза. Только когда в окошке потемнело и ветер захлопал калиткой, вспомнила, что во дворе сушится белье и выскочила забрать. Посреди улицы играли ребятишки. Упали первые капли, детвора бросилась врассыпную, и один побежал к ней. Алешка… Ее Алешка!.. Она тотчас узнала его, еще издали узнала. Он был не в костюме, как его похоронили, а в той зеленой рубашке.

В той, в которой ушел тогда на речку. Она стояла, прижав к груди белье, не в силах сдвинуться с места. А он бежал, бежал к ней. Ливень припустил, она видела, как намокли волосики на голове, рубашка прилипла к телу… Он был уже близко, близко, совсем рядом, она выронила белье, протянула к нему руки… Но он словно растаял. Ни зеленой рубахи, ни светлой головки. Только серые частые струи, и она, одна под ливнем, над кучкой намокшего, испачканного белья.

Она никому ничего не сказала. Не поверят… Подумают, сошла с ума…

Но и в другой раз, лишь начался дождь, он бежал к ней. Опять бежал домой, может, хотел спрятаться, укрыться в избе, уйти от воды. Она бросилась к нему, протянула руки — уберечь, заслонить!.. Но опять только жесткие серые струи, и ничего, пусто, ничего, кроме дождя…

Она ходила на кладбище. Положила цветы на могилку и, припав к земле, заговорила, зашептала:.

— Зачем же ты, Алешенька? Зачем мучаешь меня? Ты скажи, скажи. Тебе ножки свело? Или, может, ребята баловались, потянули вниз, а ты и захлебнулся? А? Что же ты молчишь? Алешенька, сынок…