Рассказы
Шрифт:
Но стихи все-таки другое, что говорить. Хотя если вот так, по телефону, вдруг ни с того ни с сего, то чудно, даже стыдно почему-то немного – так чувствует. Ну вроде как человек открыто признается в некой своей слабости, которую обычно принято скрывать.
"Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, как поживаете? А я вот стихотворение написал, не хотите ли послушать?"
Ясно, что ему важно не столько действительно узнать, как она поживает, сколько зачитать собственное сочинение. А если стихи
(роман по телефону не почитаешь), то вроде как
Мандельштам или Бродский, а кто тогда ее бывший коллега?
Да неважно кто, в конце концов. Вот недавно прочитал стихи, ей даже запомнилось, пусть и не точно:
А ведь жизнь разбери какая
Озорная
Шальная
Дурная
Пьем дурман
На троих его делим
Зельем мучаемся и децибельем
Волчьим воем просторы мерим
В Бога верим и в Зверя верим
И в прикид на пустое место
Нам бы нам бы нам бы
Что-то есть.
А он сам удивляется: лег спать, а заснуть не может, строчки всплывают. Или – проснулся посреди ночи, тихо, самое время сны смотреть, а у него какая-то лихорадка внутренняя, словно он ритм космический почувствовал, а ритм сам слова притягивает, в общем – загадка, как все это происходит. Он удивляется, в голосе воодушевление.
Он: "Как вам?"
Она ему: "Да, здорово! Надо же!"
Он: "Правда?"
Она: "Правда".
Он: "Поневоле задумаешься, нет ли тут чьего-то посредничества, да?
Или ты сам – посредник, да?"
Она: "Да, интересно".
А что она еще может сказать? Просто молчать – обидится. Обижать человека не хочется, муторно потом. Но и слушать каждое новое сочинение тоже странно, особенно если занята. Муж усмехается: "Нашел почитательницу". Сын: "Мам, там опять поэт…" Ей и самой не очень ловко: с чего вроде бы?
Как-то после очередного звонка взяла с полки Пастернака, любила раньше, перечитывала, а теперь почти никогда. "Снег идет, снег идет…", "Никого не будет в доме…" – красиво. И вдруг стало грустно, что все так быстро проходит, жизнь суживается, мельчает. Работа, дети, быт… Все с усилием, в спешке, суете. Даже в гости – и то редко, да и охоты особой нет. А ведь когда-то хотелось рисовать, путешествовать, общаться с интересными людьми. Тот же Всеволод
Михайлович, стихи вот у него, значит, душевно бодрствует человек, не плывет по течению… Они-то к нему снисходительно, а ему на самом деле позавидовать можно. Ей бы – радоваться, что ее выбрали в слушательницы. Теперь еще и по почте стал присылать. Сначала по телефону, а потом письмом с аккуратными такими, почти каллиграфически выведенными строчками:
Никто не зайдет,
Никто не приедет.
Одиночества вдосталь
Напьюсь, как святою водой,
В праздник Господень -
День рожденья Христово.
Утоление жажды -
Звезды полуночной мерцанье.
Волхованье – обетованье
Нового неба
И жизни иной.
По телефону, в суете, под грохот телевизора –
Что в разрыве то и в пене
В тмине в Риме в болотном иле
В заколодившем душу сплине
Растекается чадом в вене
Лентой вьется в чудном распеве -
То что стоном у нас зовется
Кровоточит в ночной аорте
Тоже ведь красиво. Может, она не очень разбирается, однако все равно что-то же чувствует. Отчасти даже благодарна ему. Человек больше вроде ни на что и не претендует, ничего ему больше не надо – только бы выслушали. Поделиться надо. Его бы по-хорошему расспросить: что в жизни происходит, как в семье, что нового? А то действительно странновато: сразу стихи… Словно они, помимо обычной повседневной жизни, каждый на каком-то своем отдельном острове, одиноко дрейфующем в бескрайнем океане. А стихи – как позывные, как азбука
Морзе: точка-тире-точка-тире…
Еще она замечает, что в стихах, которые он читает ей по телефону, а потом еще и присылает по почте, в обычном конверте (охота же), появляется что-то религиозное, хотя, когда вместе работали, она в нем ничего такого не замечала. Может, тогда и не было, а теперь вот всплыло, неизвестно же, что с ним произошло за эти годы, пока они совсем не общались (а тогда разве общались?). Разве она вообще что-нибудь знает про него, кроме того, чем он тогда с ней поделился в осеннем лесу под Рузой, пока шли к заждавшемуся автобусу. И помнила-то смутно: какие-то нелады с женой, отчужденность сына, вроде неродного… Собственно, а почему она должна помнить? Мало ли что бывает у каждого, сегодня так, завтра иначе. В стихах же у него все такое растревоженное, даже болезненное, можно сказать, ну вот хотя бы в том, что прочитал, а потом прислал совсем недавно:
Умереть в Рождество
Не судьба, а судьбища
Вдруг воздвигнется Храмом
На пепелище
Вдруг взметнется легко
Из снегов и метели
Крик младенца земного
В небесной купели
Она его спросила, почему он написал это стихотворение, а он: не знаю, просто настроение такое было, слова же, они сами приходят, сами соединяются в строчки, только записать. А может, это им кто-то пишет. Сам удивляется, когда потом перечитывает: надо же!.. Но в голосе не удивление, а как бы даже азарт, чуть ли не самодовольство.
Он и еще что-то объясняет, про сочинительство, но она уже не слушает, верней, не слышит, хотя и продолжает прижимать трубку к уху. То, что привиделось в его стихах, не очень сочетается с этим азартом, пусть даже это азарт творческий, вдохновение своего рода. В его стихах (у нее уже скопилось) этого почти нет. О чем-то они ей напоминают, даже во сне стали всплывать некоторые строчки или в течение дня – на работе, в транспорте, даже в магазине. А то вдруг за мытьем посуды или стряпней. Привязываются.