Рассказы
Шрифт:
Особенно резануло ухо выступление одного сельского труженика, который выбранил маэстро за то, что тот полностью искажает жизнь села и его обитателей, остерег его и напомнил, что те кормят и поят его.
– Спасибо,- ответил маэстро,- я вас тоже.
И вот тут-то открылись шлюзы, тут-то и хлынула вода, тут-то и ощутил он прилив необычайной энергии и силы, тут-то душа и принялась разгоняться все с большей и большей скоростью. Ну конечно же,- браво, ей-Богу, браво!- ну конечно же и вы тоже кормите и зрителей и всех людей, и даже, я бы сказал,- подчеркивал он про себя,- не и вы тоже, а вы, и только такие, как вы, в первую очередь, кормят людей. Это ведь и есть пища души
Недолго пришлось ждать, и свет отключили, но и в темноте и холоде душа продолжала парить в небесах, в один миг перед ним открылись все двери, в которые он так неистово бился головой и до сих пор никак не прошибал.
И в темноте он отыскал и увидел столько света и красок, цветов и оттенков, сколько не видел нигде и никогда в жизни.
В этот холодный вечер он ощутил столько тепла и жара, сколько, казалось ему, не испытывала ни одна планета. Он загорелся неудержимым желанием как можно быстрее встретиться с “нахалкой” и поблагодарить ее за ту радость, которую она подарила ему. Весь вечер, ночь и следующий день до очередной встречи с ней он был одержим какой-то небесною радостью, душа его мурлыкала, а в сердце звенела сладостно-радостная мелодия.
– Привет! Знаешь, я люблю тебя…- выпалил он “нахалке” тотчас после того, как налетел на нее по обычаю в коридоре института.
И не успев договорить, был остановлен.
– Что?-изумленно протянула она от неожиданности и растерянности и после недолгой паузы добавила, с повышением голоса.-Дурак!
И, сделав резкий отворот-поворот от обидчика, разгневанная, направилась в канцелярию, занося на подпись текущие документы.
Ее последнее словцо привлекло внимание нескольких сотрудников, стоящих в конце коридора и изумленно косящихся в их сторону.
Ему пришлось, стыдливо отведя от них взгляд, удалиться в противоположную сторону, печально согласившись: и вправду дурак!
Вспомнились и советы, вычитанные когда-то из некой брошюры о том, что, если хочешь кого-то унизить, оскорбить и в особенности до смерти напугать, нужно обратиться именно к этому слова.
– Какая чушь!-отмахнулся он. Крылья, как-то сразу, разом, вмиг подсеклись, и он свалился куда-то вниз, словно в дерьмо.
– Теперь я знаю и то, для чего нужно взлетать,- подумал он с усмешкою и ехидцей.
12/13.12.1994
Утро рабочего дня на вокзальной площади выдавалось довольно-таки живым и бойким. Люди, спешившие на работу, в быстром темпе, хаотично передвигались по разным направлениям, едва, с немалым трудом, умудряясь обходить друг друга, чтобы избежать столкновения.
Наиболее удачливым удавалось успеть занять в автобусах
Вошедшим с задней площадки должно было успеть до своей остановки протиснуться сквозь сдавливающую со всех сторон людскую толпу, подобно тому, как синьору Робинзону пришлось пройти между качающимися на веревках огромными каменными глыбами в известном фильме “Синьор Робинзон”. Те, кому удавалось проделать это, и к тому же остаться невредимым, выходили через переднюю дверь, оплачивая водителю как проезд, так и утреннюю мини-эротическую разминку.
Но это было лишь начальной стадией отправления на работу, в заключительной же следовало после выхода из транспорта успеть добежать: служащим до своего учреждения, дабы вовремя расписаться в журнале явки, закрывавшемся ровно в девять, а студентам- до звонка на лекцию в аудиторию. После звонка входные двери одного из головных институтов страны плотно закрывались и охранялись комсомольскими активистами, не пускавшими опоздавших однокашников в аудитории, и открывались уже через лекцию, то есть через полтора часа.
В фойе, большом зале с колоннами, собралось множество студентов. Активисты составляли списки пропустивших первую лекцию.
– Дудочки вам, не дождетесь,- произнес Стас и рванул на улицу к известным ему обходным подступам в здание института.
Проникновение в запасной, открытый для него, вход отняло немало времени, но ему удалось-таки попасть наконец на лекцию.
Он остановился перед входом в нужную аудиторию. Из-за двери слышались шумные переговоры лектора со студентами.
– Опять они над этим несчастным стариком издеваются,-подумал Стас и пригладил перед входом в аудиторию шевелюру.
– Верните мне мою тетрадь с записями о посещаемости и успеваемости вашей группы,- настойчиво требовал пожилой фронтовик Матвей Николаевич.
– Матвей, мы у тебя ее не брали,- отвечали наиболее озорные ребята, -лучше поищи-ка ее у себя.
Стас попросил разрешения войти и сесть за парту, на что получил одобрение лектора в виде кивка головой.
Пока Стас приходил в себя, тяжкий и шумный торг между лектором и студентами продолжался.
– Вы все антисоветчики и антисовысуки,- выносил вслух обвинение разгневанный лектор.
– Матвей, как тебе не стыдно говорить про своих студентов такое,-возражала ему молодежь.
– Бездельники, верните мне мою тетрадь,- добивался своего лектор.
Общий журнал успеваемости и посещаемости, который хранился у старосты группы и который тот обязан был предъявлять каждому лектору перед началом занятий, Матвей Николаевич почему-то не признавал, больше доверял своему журналу и своим записям в нем, которые студенты спокойно давали ему вести в течение семестра, а под конец, перед сессией, из-за скапливающихся в нем отметок о пропусках и неудовлетворительных оценок знаний и поведения, неизменно похищали, что Матвей Николаевич всякий раз очень больно переживал.
Один из наиболее ретивых студентов, поднявшись на ноги, произнес короткую речь:
– За недоверие к студентам от их имени Матвею Николаевичу объявляется устное общественное порицание,-подхваченную всей группой:
– У-у… у… сука!
Матвей Николаевич в продолжение речи нарочито молчал, заостряя свой слух и давая студентам возможность до конца изложить свое о нем мнение.
– Шумит зармацука*,- громогласно, с довольной улыбкой наконец отзывался он.
– Ребята, кончай издеваться над старым человеком,- категорично потребовал Стас, приподнимаясь с парты.