Рассказы
Шрифт:
Поэтому не удивительно, что, прощаясь в третий раз со старым и безнадежно рассеянным профессором Грином, она благословила морские волны, поглотившие тетю Глэдис — от разметанных нижних юбок до спутанных седых волос, — благословила толкового матроса, оторвавшего костлявые пальцы дяди Джозефа от борта переполненной шлюпки. Теперь она богата, так богата, что сможет осуществить самые дерзкие мечты; в сравнении с этим назначение Брайена — мелочь. Однако и кафедре Брайена предстояло сыграть свою роль в постоянно растущих замыслах Изабеллы; она решила штурмовать Лондон, но вполне понимала, что одной только силы денег здесь будет недостаточно, так отчего же не проникнуть в крепость через науку, ведь тут ей известно все до мелочей!
К началу января полгода густых туманов и проливных дождей развеяли последние следы июльской доброжелательности, а с ними и интерес к судьбе Капперов.
— А Капперам-то, похоже, достался кот в мешке, — визгливо пролаяла мисс Теркилл. — Они вынуждены жить в громадном доме ее дяди.
— Судя по тому, что рассказывают о Лондоне, теперь и Пентонвильская тюрьма была бы подарком, — прогудела в ответ ректорша.
— Но это еще не все. Абсолютно жуткая история. — Мисс Теркилл хихикнула. — Трупы бывших хозяев останутся в доме на вечные времена. Таковы условия завещания.
От скуки ректорша давно убедила себя, что, помимо талантов психолога, обладает «шестым чувством», и сейчас ей вдруг «почудилось недоброе».
— А ведь неверно я думала, что к этой безмозглой пустышке вовремя пришло спасение. Чего стоят ее мелкие амбиции и клоунские наряды! Это жалкое создание ждут тяжкие времена.
Старухино пророческое настроение отчасти передалось мисс Теркилл, и та неожиданно для самой себя проговорила:
— Да-да. Ужасно, правда?
С минуту они стояли, застыв силуэтами на фоне серого ненастного неба: ректорша в развевающейся на ветру черной накидке, как зловещая летучая мышь, и мисс Теркилл, худая и востроносая, как лающий шакал. Наконец у мисс Теркилл вырвался нервный смешок.
— Ну, я побежала, а то совсем промокну.
За воем ветра она не разобрала ответ старухи, но ей почему-то послышалось: «Ну и что?»
Слова мисс Теркилл о «трупах в доме» были, конечно, чудовищным преувеличением, ибо кости дяди Джозефа и тети Глэдис давно превратились в атлантический коралл (или, по крайней мере, начали в него превращаться). Однако в завещании был один неприятный пункт, который весьма беспокоил Изабеллу, хотя в целом ее стратегический план борьбы за власть сулил победу за победой.
Уже совсем скоро стало ясно, что Капперов ждет блестящий успех. Пророчество Тодхерста не оправдалось; лондонские научные круги рукоплескали Брайену, он покорил не только университет, но и фешенебельное общество музейных специалистов и модных искусствоведов и был принят в домах меценатов, владельцев художественных салонов, популярных социологов и нашумевших археологов, так или иначе связанных с университетом. Следует помнить, что многие из тех, кто, как Брайен, некогда прельщал своим юношески-карьеристским задором, теперь устали и устарели, тогда как послевоенное поколение страдало чрезмерным максимализмом и твердостью взглядов, что лишало их необходимой способности приобретать защитную окраску. Брайен мог бы остаться незамеченным в тридцать пятом году, но в сорок девятом он был воспринят как дуновение свежего; ветра с варварского севера. О нем уже говорили в Оксфорде и Кембридже: этого молодого человека нельзя упускать из виду. Он выступал по третьей программе радио и отвечал на вопросы слушателей в передаче а «Мозговой трест» (последнее вызывало у Изабеллы некоторые сомнения), писал рецензии для фешенебельных; журналов, получил заказ на научно-популярную книгу. Все это нравилось Изабелле, но она метила выше ученой среды, пусть даже самой шикарной, и ее неисправимо романтический взор, устремленный в даль поверх плеча мужа, уже различал в этой туманной дали вереницу загадочных военных, возвратившихся из Персии, замкнутых путешественников-первопроходцев, способных молодых консерваторов, видных доминиканцев и иностранных писателей с международным именем выхваченных из пасти тайной полиции, и при этом в центре она сама — женщина, к которой прислушиваются. Успехи Брайена будут серьезным подспорьем, деньги — и того более. Пока же ее роль пассивна, с нее довольно «быть принятой», а уж это ей обеспечит изысканная англиканско-католическая вера — почти доминиканская по своей теологической начинке, почти иезуитски-контрреформистская по своей эстетической оболочке — в сочетании с едким остроумием, способностью к подражанию и интересной внешностью. Пока она смотрит и учится, держит открытый дом, старается всем нравиться и тщательно отбирает тех немногих, кто перенесет ее на следующую ступеньку, самых влиятельных людей ее нынешнего круга, но — и здесь она предельно осторожна — лишь
Прежде всего — совершенно очевидно — профессор Кадавр, высокий костлявый старик с прямой спиной, подпираемой корсетом, и жесткими армейскими усами, всегда одетый почти слишком красиво: выдающийся археолог, автор книг «Красноречивые останки», «Склеп — моя сокровищница» и «Смерть, где жало твое?». Он был высшим авторитетом не только по захоронениям древнего мира: в промежутках между экспедициями на Ближний Восток и в Северную Африку он ознакомился со всеми крупными кладбищами Британских островов и собрал уникальную коллекцию фотографий необычных могил. Его восторженная увлеченность декоративной каменной кладкой девятнадцатого века создала ему имя среди поклонников викторианского искусства. Он всецело разделял мнение Брайена о социологической значимости погребальных обрядов, хотя нередко раздражал своего молодого коллегу чрезмерным вниманием к степени сохранности самих трупов. Говоря о бальзамировании, он всегда приходил в странный восторг: «Каждая черта, каждая конечность не тронута и прекрасна, как при жизни, но над всем этим запах тлена, сладостная недвижимость смерти». Удивительный старик! Изабеллой он тоже не уставал восхищаться; бывало, он часами не отрывал от нее своих старых змеиных глаз, восклицая: «Какая чудесная костная структура! Скуловые кости почти просвечивают. Как редко, миссис Каппер, встретишь сегодня человека с вашей бледностью — иногда она даже отливает синевой».
Леди Мод она отметила не сразу: из многочисленных старых дам со связями и состоянием, проявляющих интерес к истории искусств, леди Мод была внешне наименее привлекательна. Ее близорукие свиные глазки, ее огромные шляпы, непрочно пришпиленные к выкрашенным хной вялым завиткам, ее тучное тело, заключенное в ондатровое манто, не задержали бы менее проницательный взгляд, чем взгляд Изабеллы. Но леди Мод всюду побывала и все повидала. Ей знакомы были сокровища, спрятанные от западных взоров скрытными русскими и набожными мусульманами. Американские миллионеры показывали ей шедевры, добытые из столь сомнительных источников, что публичное объявление о них грозило бы неминуемым международным скандалом. Она часами смотрела, как работают авторы лучших современных подделок. Ее память была детальной и четкой, и, несмотря на слабое зрение, толстые стекла ее очков по-прежнему запечатлевали все увиденное с точностью фотоаппарата. Если не считать ее познаний в области искусства, леди Мод была невероятно глупа и думала только о еде. Эту всепоглощающую жадность она пыталась скрывать, но Изабелла скоро обнаружила ее и решила покорить старуху обилием деликатесов, приобретаемых на черном рынке.
Обеспечив таким образом Вкус и Ученость, Изабелла стала подыскивать себе опору за пределами интеллектуального общества: ей требовалось связующее звено с миром лондонских кафе. Шипы, окружавшие наследство, начинали колоться. Она все еще отказывалась поверить, что немыслимый, ужасный пункт завещания может иметь силу; лучшим столичным юристам было поручено опровергнуть его. Но и без того возникали затруднения. Так, требовалось оставить просторную меблированную квартиру, которую они снимали на Кадоган-стрит, и занять беспорядочно построенный особняк дяди Джозефа на Портман-сквер, где с девяностого года прошлого столетия скопилась масса всякого мещанского хлама: на этот счет завещание не оставляло никаких сомнений. Район, пожалуй, еще ничего, думала Изабелла. Но заполнить дом — и безошибочно заполнить! — мебелью, слугами, а главное, гостями казалось непосильной задачей. Тут-то ей и повстречался Гай Райс. Со времени переезда в Лондон она видела так много красивых женоподобных молодых людей с одинаковыми голосами и характерной манерой изъясняться, с галстуками бабочкой и хитроумными прическами, что наконец просто перестала обращать на них внимание. Она не сомневалась, что некоторые из них весьма влиятельны, но внешнее единообразие сбивало с толку, а Изабелле не хотелось бы ошибиться.
Гай Райс, однако, сам решил сойтись с ней поближе. Он сразу же почуял ее теперешнюю неустойчивость, равно как ее железную хватку и целеустремленность. Как раз за такой денежный гвоздь он жаждал зацепиться своим исключительным даром стилизации, который, как он с тревогой замечал, грозил стать неходким товаром. В конце концов, взаимный грабеж — дело справедливое, думал он, поглядывая на Изабеллу, собравшую у камина небольшую группу гостей.
— Мне просто не понятно, — говорила она, — как неудачники могут оправдываться своим, видите ли, независимым характером. Впрочем, я и безумие не считаю основанием для отмены приговора. — Это была одна из ее любимых тем. Гай похлопал по дивану рядом с собой.