Рассказы
Шрифт:
— Даже и не знаю как быть, — сказала тетя Айлин, но, перехватив тревожный взгляд Родни, добавила — Не волнуйся, мы с тобой договорились. Это будет наша тайна, и о ней никто никогда не узнает, я тебе обещаю. А ты все-таки большой молодец, смелый мальчик!
Море откатывается от меня, грязно-бурое, мрачное, холодное море. Оно вздымается, мечется и с яростью бросается на берег, с грохотом обрушиваясь на мол. Оно осыпает мне щеки водяной пылью. Но как бы одна волна ни обгоняла другую, чтобы первой со свирепой удалью расшибиться о берег, море, не торопясь, наступает на меня и так же не торопясь отступает. Я сижу на плоту и тихонько покачиваюсь на ровной как стекло поверхности воды. Вокруг меня необъятная зеленая гладь Тихого океана. Я смотрю на воду и вижу, как глубоко-глубоко внизу снуют, играя яркой чешуей, рыбы и морские коньки, как мерцают в толще воды кораллы. Я совсем один, «один, один, всегда один, один и день и ночь». Папа и мама утонули вместе с кораблем, который пошел на дно, завертевшись в огромной воронке, как «Пекод». В зияющем жерле водоворота скрылся корабль вместе с людьми, и я остался один, совершенно один на этом плоту. Нещадно палит «над мачтой солнце, все в крови, с луну величиной», меня мучит жажда и преследуют по пятам акулы. Господи, сжалься надо мной, не бросай меня одного в безбрежном океане! Но вот
Перевод А. Ливерганта
Totentanz[21]
О счастливой перемене в жизни Капперов стало известно на приеме в ректорском саду. Новость восприняли удивительно благосклонно, хотя в университете у Капперов была тьма врагов, и случилось это во многом благодаря на редкость приятной погоде. Отрезанные от живительного потока англосаксонской культуры в своем суровом и холодном далеке, обойденные почестями и привилегиями, продрогшие от постоянных туманов и измученные непрерывным северным ветром, не принятые местным населением с его нарочитой безыскусственностью и хваленым провинциальным радушием, преподаватели и их жены противостояли беззаботности и веселью с твердостью, которую одобрил бы сам великий пуританин Джон Нокс. Но редкие солнечные дни преображали город до неузнаваемости, подобно детским «волшебным картинкам», где яркие краски проступают от одного лишь прикосновения влажной кисти. Лужайки ректорского сада, впитавшие бесконечные дожди и туманы, светились дерзкой весенней зеленью под ровным и безупречно синим июльским небом. Строгие очертания бюргерских домов восемнадцатого столетия и причудливые силуэты развалин на берегу озера обрели свой первозданный вид, сбросив туманную дымку. Горстки золотистых и медно-красных вьюнков, заселивших трещины в стенах, бросали вызов напыщенным воронам, которые громко и недовольно каркали с крыш. Знаменитый светло-голубой шелк профессорских мантий переливался, как бока серебристых дирижаблей, на фоне залитой солнцем синевы. В такой день даже самый безнадежно замшелый и разочарованный из преподавателей, самая мрачная и ядовитая из преподавательских жен чувствовали позывы к великодушию или, по крайней мере, забывали свою озлобленность, что позволяло им радоваться освобождению товарища. Конечно, только самые молодые и наивные могли забыться настолько, чтобы дать солнечным лучам оживить их собственные надежды и идеалы, но если кто-то другой сумел-таки выкарабкаться на дорогу своих устремлений — что ж, удачи ему! Учитывая к тому же, что Капперы — особенно миссис Каппер — лишь мутили болото своими тщетными усилиями, почти все были рады с ними расстаться.
Ректорша, как всегда облаченная в просторную накидку с бахромой, сказала грудным голосом:
— А вышло-то как раз вовремя. Для Изабеллы.
— Как раз вовремя! — пропищала мисс Теркилл, преподаватель французского. — Такое наследство всегда вовремя. — Она хихикнула, подумав: ну и сморозит иногда старуха!
— Да, как раз вовремя, — повторила — ректорша. Она гордилась своим пониманием людских характеров и не упускала возможности их разъяснить. — Еще полгода — и она бы сгнила на корню.
Выступающий из высокого старомодного воротника большой кадык ректора дрогнул и подскочил. В Оксфорде или Кембридже эксцентричная жена могла бы стать ректору подмогой, но здесь, не умей он вовремя поставить ее на место, она была бы серьезной помехой.
— Женщины! — произнес он голосом, в котором звучали одновременно вкрадчивость и твердость; этот голос убедил не одного бизнесмена и представителя властей в том, что его обладатель — человек солидный, основательный. — Женщины! Только и разговоров что о наследстве. Наследство им, конечно, поможет на новом поприще. — Это было сказано не без грусти, ибо состояние своей собственной жены, когда-то немалое, он растерял в результате неудачных вложений. — Но что важнее всего, так это лондонская кафедра Каппера. Новая кафедра. История техники и искусства. Мы, конечно, давно приняли на вооружение многие идеи Каппера, благодаря его необыкновенной способности убеждать и доказывать, благодаря его… горячей увлеченности, — он сделал паузу и окинул собеседников орлиным взглядом из-под густых седых бровей, как подобает ученому и тонкому психологу, — и забыли, насколько некоторые его мысли революционны. — Он имел самое смутное представление об идеях своих подчиненных, но руководителю и надлежит быть выше частностей. — Бури страстей, разумеется, не избежать, но я лично убежден, что молодость и энергия Каппера все преодолеют. Вы согласны, Тодхерст?
Бледное с рыжеватой растительностью лицо мистера Тодхерста, чем-то напоминающее пудинг на сале, не изменило своего выражения. Он был намного моложе Каппера и еще роптал на судьбу за то, что оказался в этом болоте.
— Каппер не так уж молод, — проговорил он, нарочито по-йоркширски растягивая гласные. — Вдруг они все это давно знают да так ему и скажут?
К счастью, ректор мог оставить ответ Тодхерста без внимания, ибо к нему приближался краснолицый сэр Джордж, самый богатый и влиятельный бизнесмен в университетском Совете попечителей. Неотесанный, но отлично знающий себе цену сэр Джордж с его грубоватой шотландской речью, слетающей с уст вместе с обильными испарениями дорогого виски, и тот оценил эдакое наследство…
— Пятьсот тыщ фунтов! — Он присвистнул. — Ничего деньжата. Правда, половину эти разбойники-лейбористы все равно отберут под видом налогов. Однако я рад, рад за хозяйку. — Как знать, подумал он, может, миссис Каппер похлопочет, чтоб Маргарет представили ко двору. Плохо же он знал Изабеллу Каппер — его жена бы так не обманулась.
— И вместе с тем такое блестящее назначение, — напомнил ректор.
— Да-с, — откликнулся сэр Джордж: в этом он смыслил куда меньше, — Каппер — талант, это ясно. — Может, и Совет попечителей тут что-то проморгал, подумал он, ректор-то уже староват, молодое дарование им бы, пожалуй, и самим пригодилось.
— А вот и они, — возбужденно пропищала мисс Теркилл. — Ну, Изабелла, доложу я вам, как всегда… —
Ничто не могло лучше соответствовать культивируемому Изабеллой сочетанию шика и театральности, чем это сверхмодное платье-халат в духе «новой волны» и эфемерная шляпка с цветами. От возбуждения она шагала еще более широко, чем обычно, постоянно напряженные черты ее худого бледного лица теперь расслабились, в янтарных глазах искрилась победа. На фоне широких розово-черных полос ее хитроумного платья с турнюром огненно-рыжие волосы слепили глаза. Ей не терпелось завершить затянувшийся эпизод, ее переполняли новые замыслы, и все же этот триумфальный марш, пусть ничтожный и провинциальный, — безусловно приятное начало новой жизни. Да и Брайен выглядел скорее на двадцать лет, чем на сорок: его удалое мальчишеское обаяние, бьющее через край дружелюбие и искренность — все это вернулось с вестью о новом назначении. Отбросив со лба прядь вьющихся каштановых волос, он легким спортивным движением перемахнул через шезлонг и проговорил, обращаясь к сэру Джорджу: «Очень надеюсь, что мы будем частенько видеть вас и леди Маклин, несмотря на всю вашу занятость». Перед ректором он почтительно вытянулся, и его лицо приняло серьезное, немного смущенное выражение: «Невозможно передать словами, как важно для меня все то, что я уношу отсюда…» Определенно, Брайен был вновь самим собой. Его ровные зубы сверкнули белизной, когда он улыбнулся ректорше. Он едва не подмигнул ей — эдакий профессиональный обворожитель, — ибо знал, что ее так просто не проведешь. «Ужасно в этом сознаться, но в голове, знаете, все время крутится: вот теперь будет жизнь!» С Тодхерстом он разделил презрение к дыре, которую покидал: «Что кривить душой, я рад, что выбрали меня, а не тебя. Впрочем, Kunstgeschichte[22] — старик, мы-то с тобой знаем, какое это, в сущности, надувательство. Я, конечно, постараюсь сделать из этой чертовой кафедры что-то полезное, а потому до отъезда вытяну из тебя все твои идеи, умная ты голова!» Поразительно, подумала Изабелла, он словно заново родился: такой живой, горячий, но при этом и скромный, и за всем этим столько трезвости и здравого смысла — в общем, сорокалетний молодой человек, который далеко пойдет.
Сама она отличалась куда большей прямолинейностью: инстинктивное стремление ее мужа всегда и везде показать товар лицом было ей чуждо, а порой даже противно. Мнение этих людей им теперь безразлично, так что с ними церемониться? «Глупо думать, что мы с вами еще увидимся, сэр Джордж, — заявила она, предупредив его вопрос. — Ведь только на нашем славном севере проблемами искусства занимаются бизнесмены». Тодхерста, как и остальных младших преподавателей, она не удостоила вниманием. «Вы, должно быть, так счастливы!» — воскликнула «озерная поэтесса» Джесси Кохун. «Я не буду вполне счастлива, — парировала Изабелла, — пока мы не пересечем шотландскую границу. Конечно, мы не станем поддерживать с вами отношения, — обратилась она к ректорше, — но я этому не так рада, как вы думаете». И в самом деле, подумала она, если бы от ее чудачеств не веяло такой кондовой провинциальщиной, старушку можно было бы, пожалуй, пригласить в Лондон. Истинную злобу она приберегла для ректора. «На кого же вы нас оставляете, — блеял тот, — ведь ваш муж — самый способный из преподавателей!» — «Оставляем вас на милость Совета попечителей, — не моргнув глазом отвечала Изабелла. — Вот и попробуйте им объяснить, почему самые-то способные от вас уходят».
И все же ректорша была совершенно права: для них обоих спасение едва не пришло слишком поздно. Брайен в последние годы начал заметно опускаться. Его улыбка, некогда исполненная обаяния, стала чересчур машинальной, часто обнажаемые десны придавали лицу что-то лошадиное. Его самоуспокоенность, прежде выражавшаяся в равно дружелюбном отношении ко всем — полезным и бесполезным, — начала походить на полное безразличие. Первое время после приезда на север он порхал, как мотылек, от группки к группке, пьяня похвалами сильных мира сего и одаривая желанной лестью разочарованных и ожесточенных (при этом никак не связывая себя), покоряя сердца своей юношеской верой в утопию, вполне приемлемой в сочетании с твердой рассудительностью. Но с годами улыбчивая прямота стала все более напоминать догматизм; он приобрел право на собственные мнения, и мнения эти часто были неинтересны, а порой откровенно серы. Коллеги помоложе раздражали его: он знал, что устарел для них. Хотя ему по-прежнему хотелось всем нравиться, он слишком засиделся в «молодых людях» и потому утратил способность очаровывать подлинно молодых. Видя их презрение, он все чаще бывал брюзглив и груб. Наука обольщения, освоенная за долгие годы конкурсов на стипендии, конкурсных экзаменов, конкурсов на звание лучшего студента, оказалась не в силах уберечь его от ржавчины захолустья. Университетские победы стали далекими воспоминаниями; трамвай, ходивший мимо его школы в южном Лондоне, живые изгороди, окружавшие тихий дворик его детства, казались теперь ближе, чем мечты о Гарварде, Оксфорде и Макгилле. Появись эта кафедра годом позже, он бы, наверное, не принял ее. Он так блистал в тридцать три года, что в сорок было бы легко забыть, что он уже не чудо-ребенок.
Если Брайен был в последний миг спасен из вод Леты, то Изабелла оказалась выхваченной из пламени ада. Ненависть к университету и пыл честолюбия жгли ее изнутри, так что мало-помалу ее чрезвычайно белое лицо с горящими глазами и скулами, едва не прорывающими кожу, стало напоминать какую-нибудь ведьму в предсмертной агонии. Ее остроумие и вкус давно перестали беспокоить общество, которому они были непонятны, подавленность и отсутствие аудитории превратили ее иронию в нечто вроде ворчания кислолицей гувернантки, и в конце концов ей самой не меньше других наскучил пресловутый «острый язычок миссис Каппер». Белый с золотом атлас и деревянный негритенок-паж, украшавшие ее гостиную в стиле ампир, начали действовать ей на нервы своей обветшалостью, но менять обстановку казалось бессмысленным, даже если бы это было ей по карману, ибо что стараться ради тех, кого она презирает! Она все реже и реже делала вид, что читает или слушает музыку, хотя ей случалось месяцами почти не выходить из дому. Все, что имело бы успех в более изысканном обществе, здесь понималось превратно. Ее интеллигентную англиканскую веру воспринимали как старомодную богомольность, обожаемого ею Караваджо путали с Грезом, ее увлечение музыкой Парселла считали пережитком тех времен, когда все сходили с ума по «Опере нищего»; купи она несколько пластинок с «Болеро» и развесь у себя репродукции Ван-Гога, ее вкус сочли бы куда более смелым и современным. Она стала с ужасом подмечать новые привычки Брайена, его жеманный юмор, ухватки провинциального философа в помятом пиджаке с табачными крошками на лацканах, его манеру заявлять, указывая трубкой в пространство: «Секундочку, вот этого вашего среднего человека я и хочу проанализировать»; или: «Анархизм, конечно, красивое слово, но вполне ли мы уверены, что понимаем его смысл?» Она жила теперь в постоянном страхе, зная, что вот-вот «сломается», чувствуя, как стремительно приближается пропасть болезненной апатии, из которой уже нет возврата.