Рассказы

Хоган Биики

И тут я, кажется, понимаю.

Тот, кто дремлет в реке.

Я ору, я кричу, я булькаю и сиплю.

Что ты сделал с Гришей, сукин сын, кричу я, но только хрип, хрип, и горло будто снова режут удавкой. Что ты сделал с Гришей. Что ты сделал со мной.

Понятное дело, Тот, кто дремлет в Реке не удостоил меня ответом и просто ушёл, убив охотников и стражей, которые убили его слугу. Но я честно пытался — вот всё, что могу сказать.

Дальше вы знаете. Я живу у людей, которые называют себя моими родителями. Им позвонила моя бывшая жена Лена. «Жена» пишу без кавычек, потому что мне теперь всё равно, была ли она мне

женой или нет. Я не знаю и не помню ни её, ни её сына Серёжика, а документы — документы можно подделать. В наше время, при современном развитии печатного дела… Квартиру я потерял, и когда вышел из клиники, деваться мне было некуда, потому что Наташа не стала с ними бороться, а заочно подала на развод и уехала в другой город с Олесей вместе, так мне сказали врачи; они ещё говорили, что она вообще Гришина жена, но это уже бред. А тут эта пожилая пара; в общем, я согласился жить у них, тем более, что государство не возражало, ему, как всегда, похрену. Все убийства — пять мужчин, одна женщина — хотели на меня повесить, и это почти выгорело, но операм не свезло — пока я в клинике жрал барбитураты, Гриша, или кем он там стал, замочил или покусал ещё полдюжины причастных и не очень. Меня оправдали, но как-то, знаете, всё равно.

Я уже зову их «мамой» и «папой»; так-то они добрые. Отец устроил меня на машзавод уборщиком территории — другой работы с моей справкой не получишь. Недавно взяли в кредит мне компьютер и подцепили интернет, теперь ночами сижу на форумах, читаю разные сайты и потихоньку пишу рассказы, но папа с мамой не знают ещё. Я жду, когда выпустят большой сборник, с хорошим гонораром, и обрадую их, особенно маму, а то она грустная, потому что ей часто звонит Лена, и она потом плачет.

Да продлится твой сон, Тот, кто дремлет в Реке!

Да не дрогнет веко твоё, Тот, кто дремлет в Реке!

Да не явится миру твой панцирь, да не ступят лапы на берега!

Смерть — милость для видевших, проклятие — манна для разбудивших!

Каждый миг твоего сна — дар,

Тот, кто дремлет в Реке!

Генотип

— Нет, это не мой сын! — сказал Волемир Пинтусевич. Он со строгим недоумением посмотрел на стоящего перед ним мальчика в сером костюме и продолжил. — Мы, Пинтусевичи, потомственные клоуны. А ты?

— Ты предвзято к нему относишься, — сказала жена. — Он у нас нормальный мальчик.

— Эльвира! — сказал Пинтусевич. — Ты просила поговорить с сыном. Я делаю это. Более того. Я воспитываю сына! Я разговариваю с ним как мужчина с мужчиной! Почему ты вмешиваешься?

Жена ушла на кухню. Может, варить ужин, а может, обдумывать ответ.

— Э-э-э… Ах да! Иван! — сказал Пинтусевич. — На кого ты похож?

— Люди говорят, на маму, — уныло ответил младший Пинтусевич.

— Вот именно! — сказал Волемир Мефодиевич, воровато оглянувшись. — О, как ты прав! Именно! И не смей мне дерзить! Ты смотрел на себя в зеркало? Ну какой из тебя клоун? С этим твоим маминым вечно постным выражением лица? Неужели весь род Пинтусевичей не оставил в твоей душе ничего? Твой прадед был клоуном, твой дед был клоуном, твой отец — клоун!

Я тебя спрашиваю! Что ты молчишь?

— Оставил, — все также уныло сказал Иван.

— Что?! — спросил Волемир Мефодиевич, помолчав.

— След, — коротко ответил Иван.

— Какой след? О чем ты говоришь? Да одно то, как ты держишь эту чертову скрипку способно довести интеллигентного человека, — в этом месте Волемир Мефодиевич непроизвольно приосанился, — до…

— Оргазма, — брякнул Пинтусевич-младший.

— Не смей мне дерзить! Ну почему, почему ты такой!

— Люди говорят, в семье должен быть хоть один нормальный.

— Кто говорит? Что за люди?!

— Бабушки.

— Какие еще, к дьяволу, бабушки!

Волемир Мефодьич иногда позволял себе крепкие выражения.

— Родные. Твоя и мамина мамы, — объяснил Иван.

То, что в мире существуют общие для свекрови и тещи позиции, Волемира Мефодьевича изумило. Ему нарисовалась картинка от которой явственно повеяло шизофренией — его собственная мать и мать супруги хором поют песню. Почему-то "Somebody to love".

— Что, прямо вместе так говорят? — спросил он.

— Нет, по отдельности.

— А вот сходил бы на родительское собрание, — вернулась из кухни жена. — Раз уж решил заняться воспитанием Ивана.

— Я и так регулярно хожу на родительские собрания! — сказал Пинтусевич-старший, держась за сердце.

Жена пристально посмотрела на Пинтусевича-старшего.

— Да! — сказал Волемир Мефодиевич. — Регулярность, Эльвирочка, она ведь разная бывает!

— Раз в четыре года?

— Да! — драматично сказал Пинтусевич, — Олимпиады, например, проходят раз в четыре года! То есть регулярно!

— А раз в сто лет наступает новый век, — солидно сказал Иван Пинтусевич. Родители посмотрели на сына. Сын исчез.

— Кстати, о регулярности, — сказала супруга.

— Лучше о сыне, — быстро сказал Пинтусевич.

— Прекрасно, — сказала Эльвира Васильевна. — Как раз кончается восьмой год учебы нашего сына. Так что пора! Завтра в семь.

И вышла из комнаты.

— Нифига себе попил чаю, — горько сказал Волемир Мефодьевич и включил телевизор.

— А вас, Волемир Мефодьевич, я бы попросила остаться.

Учителя сидевшие на первом ряду внимательно смотрели на Пинтусевича стоявшего у доски. Тому вспомнились школьные годы, и он немедленно принял позу несправедливо обиженного подростка: одна рука в кармане, нос — вверх, глаза — в пол, ботинки — не чищены, весь вид выражает готовность нахамить.

— Волемир Мефодьевич, — блистая очками, начала Нина Ивановна. — Я как классный руководитель Ивана обязана вам сказать.

Она сделала паузу, прижала обсыпанный мелом рукав к сердцу и продолжила.

— Мы все понимаем, у Ивана тяжелая наследственность, мы знаем, что его прадед и дед были клоунами.

Бамц! — щелкнуло в голове Волемира Мефодьевича.

— Мы знаем, что в молодости вы не раз сбегали из дома, не желая подвергать себя этим унизительным репетициям, Эльвира Васильевна нам про это много и подробно рассказывала.

— Но! — Нина Ивановна задрала вверх указательный палец. Волемир Мефодьевич заворожено посмотрел на него, машинально отметив про себя, что на кончике пальца — чернильное пятнышко в форме звезды. Нина Ивановна с силой бросила руку вниз, грозно сверкнули очки, и Волемир Мефодьевич вздрогнул.