Рассказы
Шрифт:
— Да ведь я хотел сказать…
— Вы меня не убедите, — сказал Молдертон с видом непреклонной решимости. — Никогда.
— А я не могу вполне согласиться с доводами мистера Спаркинса, — сказал Фредерик, вступая в бой вслед за папашей.
— Как! — воскликнул Горацио, который пустился рассуждать еще более отвлеченно и туманно, когда увидел, что дамы слушают его с восторженным изумлением. — Как! Разве следствие не есть результат причины? Разве причина не предшествует следствию?
— Вот в чем суть, — сказал Флемуэл.
— Разумеется, — сказал мистер Молдертон.
— Ибо, если следствие есть результат
— Положительно так, — сказал угодливый Флемуэл.
— По крайней мере таково будет верное и логическое заключение, насколько я понимаю? — вопросительным тоном прибавил Спаркинс.
— Без сомнения, — опять ввязался Флемуэл. — Это решает дело.
— Что ж, может быть, и решает, — сказал Фредерик. — Раньше я этого не понимал.
«А я и теперь не очень-то понимаю, — подумал бакалейщик, — однако надо полагать, что это правильно».
— Какой у него глубокий ум! — шепнула миссис Молдертон дочерям, когда они выходили в гостиную.
— Ах, он просто прелесть! — отвечали обе девицы разом, — говорит, как оракул. Он, должно быть, много видел и знает жизнь.
Когда мужчин предоставили самим себе, воцарилось молчание и у всех был такой мрачный вид, словно их совсем доконала философская глубина состоявшейся перед этим беседы. Первым нарушил молчание Флемуэл, твердо решивший выведать, кто и что такое на самом деле Горацио Спаркинс.
— Извините меня, сэр, — начал этот всезнающий человек. — Если я не ошибаюсь, вы готовитесь к адвокатуре? Я и сам когда-то подумывал об этом, да, в самом деле, и довольно близко знаком с первыми светилами этой выдающейся профессии.
— Н-ну, не совсем, — ответил Горацио, слегка поколебавшись.
— Но вы давно вращаетесь среди шелковых мантий, если я не ошибаюсь? — почтительно спросил Флемуэл. — Почти всю свою жизнь, — отвечал Спаркинс.
Вопрос, таким образом, был благополучно разрешен для мистера Флемуэла. Горацио — это молодой джентльмен, который скоро станет адвокатом.
— Не хотел бы я быть юристом, — сказал Том, впервые раскрывая рот и оглядывая стол в надежде, что хоть кто-нибудь обратит внимание на его слова. Никто на это ничего не ответил.
— Не хотел бы я носить парик! — отважился Том сделать еще одно замечание.
— Том, очень прошу, не выставляй себя на посмешище, — сказал ему отец. — Слушай, пожалуйста, и поучайся из разговора старших, но не делай все время нелепых замечаний.
— Хорошо, папаша, — ответил несчастный Том, который не произнес ни слова с тех пор, как попросил в четверть шестого второй кусок говядины, а теперь было восемь.
— Ну ничего, Том! — заметил его добродушный дядюшка. — Я с тобой согласен. Мне бы тоже не хотелось носить парик. Уж лучше фартук.
Мистер Молдертон сильно закашлялся. Мистер Бартон продолжал:
— Потому что, ежели человек гнушается своим делом…
Кашель возобновился с удесятеренной силой и не прекращался до тех пор, пока незадачливый его виновник, встревожившись, не позабыл совершенно о том, что собирался сказать.
— Мистер Спаркинс, — сказал Флемуэл, возобновляя атаку, — не знаете ли вы мистера Делафонтена, с Бедфорд-сквера?
— Я обменялся с ним карточками; после чего я, правда, имел случай быть ему полезным, — отвечал Горацио, слегка краснея —
— Это большая удача, если вам довелось оказать услугу такому важному лицу, — сказал Флемуэл, всем своим видом выражая глубокое уважение.
— Не знаю, кто он такой, — по секрету шепнул он Молдертону, когда они переходили в гостиную следом за Горацио. — Однако совершенно ясно, по профессии он юрист и лицо очень важное, с большими связями.
— Без сомнения, без сомнения, — поддакнул его спутник.
Остаток вечера прошел самым восхитительным образом. Мистер Молдертон, избавившись от своих опасений в силу того обстоятельства, что Бартон уснул крепким сном, был в высшей степени любезен и снисходителен. Мисс Тереза сыграла «Падение Парижа» — мастерски, как объявил Спаркинс, и оба они, с помощью Фредерика, пробовали спеться, разучивая без конца дуэты и трио, так как сделали приятное открытие, что их голоса прекрасно гармонируют. Конечно, все они пели первую партию, а Горацио, помимо того небольшого неудобства, что он был абсолютно лишен слуха, еще и не знал ни одной ноты. Все же они провели время очень приятно, и был уже первый час ночи, когда мистер Спаркинс попросил, чтобы подали его коня, похожего на траурный катафалк, причем просьба его была уважена только на том условии, что он опять приедет к ним в следующее воскресенье.
— Но, может быть, мистер Спаркинс присоединится к нам завтра вечером? — предложила миссис Молдертон. — Мистер Молдертон собирается повезти девочек на пантомиму.
Мистер Спаркинс поклонился и пообещал зайти к ним в ложу № 48 в течение вечера.
— На утро мы вас освобождаем, — с очаровательной игривостью сказала мисс Тереза, — мама везет нас в город за покупками. Я знаю, мужчины терпеть не могут этого занятия.
Мистер Спаркинс опять поклонился и заявил, что он был бы в восторге, но утром у него важное дело — он занят. Флемуэл выразительно посмотрел на Молдертона. «Судебная сессия!» — прошептал он.
К двенадцати часам на следующее утро экипаж был подан к крыльцу, чтобы миссис Молдертон с дочерями могла отправиться в задуманную на этот день экспедицию. Пообедать и переодеться для театра они собирались у знакомых. Сначала они завезли к ним все свои картонки, а затем отправились на Тоттенхем-Корт-роуд сделать кое-какие покупки у Джонса, Спраггинса и Смита, после чего им надо было заехать на Бонд-стрит к Редмейну, а уже оттуда в такие лавки, о которых никто никогда не слыхивал. Барышни старались разогнать дорожную скуку, превознося Горацио Спаркинса, браня свою мамашу за то, что она везет их в такую даль ради какого-то шиллинга экономии, и гадая, когда же они доберутся до места своего назначения. В конце концов экипаж остановился перед довольно грязной мануфактурной лавкой со всякого рода товарами и всех размеров ярлыками на витрине. Там были раздутые, словно от водянки, семерки с крохотными тремя фартингами в уголке, совершенно невидимыми простым глазом; триста пятьдесят тысяч дамских горжеток, ценою от одного шиллинга полутора пенсов; башмачки из настоящей французской лайки по два шиллинга девять пенсов за пару; зеленые дамские зонтики по такой же дешевке и «всевозможные товары на пятьдесят процентов дешевле себестоимости» по словам владельца лавки, — а кому же это лучше знать, как не ему.