Рассказы (-)
Шрифт:
– Господа, - сказал Казарский, - попрошу всех на ют для военного совета.
Вестовой Васютин помчался за Прокофьевым.
За кормой было тихое голубое море и на фоне синего неба - белокипенные выпуклые пирамиды: паруса турецких кораблей, резавших воду уже совсем неподалеку. Их черно-белые корпуса были ясно различимы.
Время от времени над кораблями полыхали облака дыма и таяли на парусах, расплываясь клочьями. На воде всплескивали фонтаны, похожие на сахарные головы. С каждым разом они возникали все ближе и ближе.
Казарский кивнул Прокофьеву, торопливо поднявшемуся на ют, и выпрямился.
– Господа,
– Он указал рукой в море.
– В сих чрезвычайных обстоятельствах я желал бы узнать ваше мнение о мерах, которые нам надлежит принять. Согласно уставу, начнем с офицера, младшего чином. Поручик Прокофьев, прошу вас.
Услышав свое имя, Прокофьев опустил руки по швам. Кровь отлила от его ярких юношеских щек. Он искоса глянул за корму и увидел белое облако, всплывающее к реям турецкого корабля.
Бум-м-м!
– прокатилось по морю, и белые столбы воды поднялись вверх саженях в пятидесяти от брига.
– Мнение мое, - твердым голосом сказал Прокофьев, подняв на Казарского ясные голубые глаза, - защищаться до последней крайности и затем взорваться вместе с бригом.
Он густо покраснел и смутился так, будто сказал что-то очень нескромное.
– Мичман Притупов?
– Присоединяюсь к мнению поручика Прокофьева.
– Лейтенант Скарятин?
– Согласен с мнением штурмана.
– Лейтенант Новосельский?
– Согласен с господином поручиком.
Щеки Казарского порозовели. Холодные серые глаза блеснули воодушевлением.
– Благодарю вас, господа!
– сказал он.
– Иного решения я не ожидал от русских офицеров, преданных своему отечеству. Я присоединяюсь к мнению господина поручика. Разрешите, я прочту текст, который мы впишем в шканечный журнал: "На военном совете брига "Меркурий", состоявшемся сего четырнадцатого мая тысяча восемьсот двадцать девятого года, в присутствии господ офицеров брига, решено: защищаться до последней крайности, и если будет сбит рангоут или откроется течь, до невозможности откачивать оную, тогда свалиться с которым-либо неприятельским кораблем, и тот офицер, который останется в живых, должен зажечь крюйт-камеру. Мнение сие подал корпуса штурманов поручик Прокофьев, и прочие офицеры единогласно к нему присоединились". Все! А теперь, господа, исполним свой долг перед отечеством.
У поручней стоял толстенький и коренастый переводчик и смотрел на медленно надвигающиеся корабли.
– Христофор Георгиевич, - сказал ему Казарский, - вы бы шли вниз, голубчик, здесь будет жарко.
Грек покраснел, насупился и сказал:
– Господин капитан, дайте мне ружье.
– Не стоит, голубчик, идите вниз, - повторил Казарский.
– Господин капитан!
– переводчик прижал к груди оба кулака и заговорил тонким, срывающимся голосом. Ни в его лице, ни в его фигуре на этот раз даже насмешливый Скарятин не смог бы найти ничего смешного.
– Господин капитан, дайте мне ружье! Ми солдат есть. Ми три раза турецкий пуля есть. Ми раньше большой семья бил. Всех турка убила. Братья бил, сестра бил теперь ми одна осталась. Одна!
Христофор поднял кверху палец и посмотрел на офицеров, и они отворачивались, не выдерживая этого взгляда.
– Дайте ружье господину переводчику!
– сказал Казарский.
– Свистать всех наверх! Выстроить команду!
– приказал он.
Команда брига
– Братцы!
– обратился к матросам Казарский.
– Враг силен, отступление невозможно. Мы - русские моряки и не посрамим своего звания. Господа офицеры решили биться до последнего и затем взорваться вместе с бригом. Я надеюсь, что и матросы не запятнают чести андреевского флага. Я не сомневаюсь в вас, боевые мои товарищи! Помолимся богу, по обычаю переоденемся во все чистое - и в смертный бой за матушку Россию! Ура!
– Ур-р-ра!
– загремели матросы, и гром этого "ура" слился с громом пушек турецких кораблей и заглушил их.
Казарский, подойдя к шпилю, выдернул из-за пояса пистолет и положил его на шпиль.
– Последний, кто уцелеет, выстрелит в крюйт-камеру, - сказал он. Быстро переодеться, ребята, и по местам!
Матросы ринулись в жилую палубу. Казарский подошел к Максимычу. Старый матрос, расставив ноги, стоял у штурвала. Голова его была не покрыта, и сивые, будто морской солью убеленные волосы кудрявились тугими кольцами. Выцветшие голубые глаза рулевого с маленькими и острыми зрачками перебегали с парусов на самый конец бом-утлегаря11. Могучие, корявые, как дубовые корни, руки легко вертели тяжелое рулевое колесо. От его искусства в значительной степени зависел успех боя: Казарский решил маневрировать так, чтобы избегать продольных залпов противника, наиболее губительных для парусного корабля. Вражеские ядра пролетают тогда вдоль всего корабля, круша мачты и паруса один за другим и поражая людей на палубе от носа до кормы.
– Ну, Максимыч, на тебя надежда, - сказал Казарский.
Старик насупил брови.
– Рад стараться!
– ответил он сиплым басом.
– Авось потрафим, ваше благородие, - продолжал он, помолчав.
– И французов бивали, а что этой турки рыбам скормили, то даже и сказать нельзя.
Казарский усмехнулся и отошел к офицерам, ожидавшим его распоряжений. Матросы в чистом платье один за другим торопливо выбегали из кубрика.
– Господа офицеры!
– отрывисто заговорил Казарский.
– Расставить людей по местам... Ял за кормой обрубить... Погонные орудия перенести с бака...
Бум-м-тра-рах! Ядра с корабля капудан-паши просвистели над ютом и, прорвав грот-марсель12, ухнули в море. Огромный корабль, раскрыв все паруса, налетал с кормы, окутавшись пороховым дымом. Второй шел чуть подальше, еще вне пушечного выстрела.
Казарский, прищурив глаза, смотрел на надвигающуюся громаду, и в памяти его вдруг встала картина из далекого детства: огромный черный индюк, взъерошив перья, растопырив крылья, грозно наскакивает на маленького белого петушка.
– Веселей, веселей, ребята!
– крикнул Казарский матросам, которые под руководством румяного Скарятина быстро и ловко устанавливали на корме погонные пушки, перенесенные с бака.
Рыжеватый крепыш Васютин, обычно сверкающий белозубой улыбкой, хмуро схватив топор, прорубил днище у яла и потом двумя ударами обрубил тали. Ял с плеском плюхнулся в воду и, полузатопленный, стал быстро отставать, покачиваясь между бригом и надвигающимся кораблем капудан-паши.
Бум-м! Снова окутался дымом бело-черный корпус турка. 3-з-з-чах-чах-чах!
– завыла и затрещала по рангоуту брига картечь.
Щепа полетела на головы моряков, и свинцовые шарики со стуком запрыгали по палубе.