Рассказы
Шрифт:
Холодная струйка побежала за воротник Горчакова, он вздрогнул и слегка хлестнул меринка по крупу. Тот вяло сделал несколько шагов рысью.
Странно, подумал Горчаков, какие случайности направляют иногда человеческую жизнь. Вот не заболей Ганина, не накатай тогда колхозники в райком просьбу направить к ним председателем третьего секретаря Горчакова, и он, Горчаков, не ехал бы сейчас на этом рыжем угрюмом меринке, не вдыхал бы этот пахнущий молодой зеленью и мокрой землей воздух, не видел бы косой полет грачей над пашней.
Он вспомнил заседание бюро райкома, на котором все решилось.
— Ну, что ж тут думать-то, Николай Ильич! — сказал первый секретарь Астахов, вынимая папиросу и разминая ее толстыми мозолистыми пальцами, еще не отвыкшими от жесткой работы механика МТС. — Ведь мы с тобой еще вчера все обговорили. Не выполним просьбу колхозников — подадим дурной пример.
Горчаков продолжал молчать. Астахову, может быть, и не о чем было бы раздумывать в подобном положении — он молод, здоров, бездетен, но Горчакову с его сорока восемью годами, с большой семьей, с обжитым городским домом нелегко и непросто было решиться начать новую жизнь на новом месте. Теперь Горчакову вспоминалось, как он сам вместе с Астаховым «нажимал» на коммунистов, которые не хотели идти в колхозы председателями. Часто долгий разговор с ними заканчивался постукиванием астаховской ладони по столу: «Партийный билет сюда выложишь».
Неужели и для него должна простучать по столу жесткая астаховская ладонь? «Фуй, как стыдно!» — подумал Горчаков и поспешно сказал:
— Я согласен.
Из тумана неожиданно выступил длинный ток на толстых столбах, под соломой. Горчаков знал здесь все дороги и свернул у тока прямо на упругий, еще сырой выпас, чтобы сократить путь. Перед скотными дворами, которые он хотел посмотреть, ему попалось парниковое хозяйство; котлованы, сизо отливая жирным черноземом, были еще открыты, и маленький старичок в безрукавке на меху, шапке с торчащими вверх ушами и валенках с красными калошами из автомобильных камер стеклил под тесовым навесом рамы. При виде Горчакова он снял шапку и степенно поклонился.
— Ты что это передо мной шапку ломаешь? — усмехнулся Горчаков. — Ведь я не барин, а ты не холоп.
— Холопство тут ни при чем. Я тебе почтенье оказал, Николай Ильич, — сказал старик.
— Ну, спасибо. Здравствуй, коли так. — Горчаков снял свою намокшую фуражку и тоже поклонился старику. — Только, прости, не помню, как звать тебя.
— Не беда, — сказал старик. — Мы с тобой и не говорили никогда… А звать меня Игнат Демидыч Зыков. Марью мою ты должен знать. Ганину-то.
Горчаков с любопытством посмотрел на старика. Удивительно и вместе с тем как-то трогательно было узнать, что у Ганиной, женщины уже немолодой, с прямыми пепельно-седыми прядками на висках, есть такой крепенький, розовощекий старичок отец. Горчаков спешился, завел низкорослого меринка под навес и, стряхнув с дождевика скопившуюся в складках воду, достал коробку папирос.
— Закуришь, Игнат Демидыч?
— Отчего ж.
Двумя пальцами старик осторожно взял
— Ну, а как Мария Игнатьевна? — спросил Горчаков. — Давненько я ее знаю. Еще когда я директором фабрики был, мы шефствовали над вашим колхозом. Железная женщина.
— Какое там железо! — отмахнулся старик. Она жалостливая. Она ежели строжничает с кем-нибудь, так у нее в глазах слезы по горошине стоят.
«И верно ведь!» — подумал Горчаков, вспомнив, какие страдающие и виноватые глаза бывали у Ганиной, когда ей приходилось отчитывать кого-нибудь, наказывать или заставлять что-то делать вопреки желанию.
«Да и вообще, что я знаю о ней? — подумал вдруг Горчаков. — И что она знает обо мне?.. Бюро… активы… совещания… сев… уборка… заготовки… „Давай, Маша!..“, „Выручай, Маша!“ А есть у нее, например, дети или нет — черт один знает! Вот мой Володька из армии в нынешнем году вернется, надо ему в институт готовиться, а кому до этого дело, кроме меня? Живем, как семечки в мешке, — вроде бы кучей, а каждый в своей скорлупе».
Где-то за туманом, который стал реже, выше и желто просвечивал теперь на солнце, ударили в рельс или буфер.
— Может, пообедаешь с нами, Николай Ильич? Будь дорогим гостем, — предложил старик.
Горчакову было неловко вот так сразу распрощаться с приветливым стариком, и он согласился. Ведя меринка в поводу, они спустились по муравчатому косогору к маленькой — в двенадцать домов — деревне, густо прикрытой цветущими ветлами. Была она вся крепенькая и тесно собранная вокруг чистого круглого пруда, эта деревня, а там, куда еще ниже падал косогор, по какой-то особой густоте тумана, по его молочной синеве угадывались луга и речка.
— Мария Игнатьевна тоже здесь жила или на центральной усадьбе? — спросил Горчаков, заводя меринка в распахнутые стариком ворота во двор.
— Что там, на центральной усадьбе, — пыль, гам, бензин, — пренебрежительно сказал старик. — А у нас места привольные: две речки под деревней сливаются; лес — тут тебе и сосновый, и дубовый, и березовый, луга — ну так и хочется пасть в них, в цветы, в мед… Тут, как выйдешь на крыльцо утром, струны в тебе играют.
По выбитой лесенке они поднялись со двора в избу, умылись под рукомойником, и старик проводил Горчакова в горницу. Зеленоватый полусвет струился здесь из окон, заслоненных комнатными цветами, на полу лежали пестрые половики, стояла горка с посудой, высокая кровать, комод, и на нем патефон под вышитой дорожкой — все, как в обычной деревенской избе. С цветного портрета молодая, круглощекая глядела на Горчакова Маша Ганина.
— Разрешим по маленькой, Николай Ильич? — спросил старик, высунувшись из кухни.
— Не стоит, — рассеянно ответил Горчаков.
Он все еще с каким-то неприятным смущением переживал давешнюю мысль, и гостеприимство старика смущало его еще больше.
— А что, ребята-то у Марии Игнатьевны есть? — досадуя на себя за это смущение, спросил он, шагнув за стариком в кухню. — Кто тут у вас еще есть? Муж ее? Ребята?
Старик в это время ловко выхватывал тряпкой из печи дымящийся чугун и стукнул его об шесток.