Рассказы
Шрифт:
Случай Сюзанны-Сарры не был исчерпан полностью и таил в себе еще некий нереализованный потенциал. «Сюз, милая, не кладите трубку, какая жена? мы с ней расстались, на этот раз окончательно. Роман? Ну зачем вы называете романом мимолетный флирт, надо быть снисходительней к людям, не так строго судить. Жена, она воспитывалась в кибуце, и когда приходили родители забирать своих детей из садика, она ко всем тянула руки, ко всем. Какой ужас, правда? Сын? Вы что-то путаете, Сюзанна, никакого сына у меня нет и не было. Есть две дочери, о каком сыне-самоубийце вы говорите? Господь с вами! Да, жена, своей больной матери она не подала стакан чаю (ее мать ужасно готовила, все сжигала!) и не открыла дверь. Их соседка, очень толстая несчастная женщина, — никаких других свидетельств несчастья соседки, кроме полноты, оратор не упомянул, — так вот, эта женщина подала больной стакан чаю. Поэзией не заработаешь на жизнь, у них с женой есть несколько квартир, и это — источник дохода. Так
Обсуждение меню предстоящего ужина заполняло теперь их разговоры. Ужин в ресторане как-то незаметно «сполз» в обед. «Прекрасная идея, почему бы не обед? Это так по-семейному». Ресторан был выбран китайский, его очень хвалили в пятничном газетном приложении. Цены там не малые, но, как считал корреспондент, они себя оправдывают. По будням можно заказать фирменные блюда по цене обычного ленча. Туда и направилась наша пара. «Посмотрите, открылась новая столовая, а я и не знал». Действительно, рядом со входом в китайский ресторан притулилась неказистая дверь и над ней на куске фанеры надпись от руки: «Хумус». Не успела Сюзанна воспротивиться, как они уже сидели за покрытым газетной бумагой столиком и перед каждым — пластмассовая тарелка протертой бобовой массы. Пиво кавалер заказал одно на двоих. «Слишком дорого для такого заведения — пиво я вам советую покупать в магазине — это дешевле». В углу у самого потолка был закреплен телевизор. Несколько мужчин и хозяин забегаловки в их числе навалились на столы, грузно вдавив в них локти и грудь, и живо обсуждали транслируемый футбольный матч. За соседним столиком смуглая крашенная в блондинку пожилая женщина с мобильным телефоном громогласным шепотом, перекрывающим шум, рассказывала подруге: «Когда я увидела, что он сильно потеет, испугалась, ты ведь знаешь меня, когда я нервничаю, то начинаю икать. «Прекрати икать», — требует он. Почему ты говоришь, что он был прав? Икать — это естественно, это облегчает. Я ему отвечаю, тебе, мол, потеть, что, можно, а мне икать нельзя? И что ты думаешь? Смотрю — умер».
Йосеф быстро и жадно съел хумус, протер тарелку питой, не скрыл отрыжку, откинулся на спинку стула и со знанием дела подробно принялся описывать воспаление в мочеточниках, которым он страдает еще с той поры, когда они с женой жили как семья. Одно присутствие злодейки провоцировало боли. Он посвятил Сюзанну в характер выделений, резей и перешел к методам лечения. Сюзанна больно выгнула шею и не спускала глаз с экрана телевизора, так тарелка хумуса оставалась вне поля ее зрения.
«Я и не знал, что вы любите футбол, — вот как удачно мы сюда зашли».
Хозяин давно подсунул под пустую пивную бутылку счет на мятом клочке бумаги, а кавалер и не думал расплачиваться. Сюзанна в смущении достала кошелек. «Не стану возражать, вы хотите заплатить, я согласен, но только тогда за нас обоих, это такие гроши! Феминизм совсем испортил женщин — они все время доказывают свою самостоятельность. Но в дорогой ресторан подругу опасно приглашать — а вдруг она не намерена платить, это, скажу я вам, Сюз, очень опасно…»
Когда до нашей героини дошли слухи о том, что Бар Меция госпитализирован, Сюзанна поехала навестить его, хотя к тому времени они давно расстались и она знала — Йосеф был увлечен новой интригой. У входа в отделение толпились женщины, и она услышала часто повторявшееся имя «Бар Меция». Сначала посетительницы настороженно поглядывали друг на друга, но довольно быстро разбились на группки, и в каждой оказалось осведомленное ядро. Злодейка уже находится внутри, так утверждали, и врачи разговаривают только с ней. Дамы сменялись, одни уходили, другие, новенькие, появлялись, завязывали знакомства, обменивались номерами телефонов, разговоры вертелись уже не только вокруг больного — обсуждались государственный бюджет, предстоящая война в Ираке и ночной теракт в поселении. Время от времени слышались раскаты смеха или чей-то неподобающе громкий для больничной обстановки голос. Энергичная особа, оказавшаяся журналисткой, прорвалась
Йосеф лежал, подключенный к аппаратуре. Руки схвачены в запястьях и «прикованы» к кровати, две побулькивающие трубочки поднимались из ноздрей к вискам, как сальвадоровские усы, и придавали ему лихаческий вид. Он следил за парадом, приоткрыв один глаз, на лице блудила знакомая Сюзанне улыбка. Когда она подошла и встала в ногах кровати, он едва скользнул по ней взглядом, и вдруг хрип ужаса огласил больничную палату — за спиной Сюзанны крупная брюнетка давилась рыданиями: «Как мой Ицик, как мой покойный муж, вот и он так же!» Кармен прижимала к груди вазон с тропическим хищным цветком, она оттолкнула Сюзанну и ринулась к больному. Произошло замешательство, суета, забегали сестры, и обе женщины были немедленно выдворены вон.
Великие города обращены лицом к морю и горды этим, Тель-Авив — спиной. Когда бы Сюзанна ни бродила по городу, она мысленно реставрировала и приводила в порядок дома. Было достаточно сохранившейся детали, балкона или входной двери, чтобы безошибочно определить стиль и вообразить дом в его первозданном виде. Все эти здания-калеки непрестижных приморских улиц, изуродованные, запущенные, обшарпанные, выстраивались в ее воображении в уютные проспекты. Сейчас это ее «хобби» показалось Сюзанне нелепым. В конце концов, именно в таком виде Тель-Авив являет собой пример эстетики безобразия, которой можно наслаждаться. «Я становлюсь израильтянкой…» Сюзанна шла по бульвару Бен-Цион к морю. «Какой холодный март в этом году». Она в который раз подивилась тому, что улица не спускается, а поднимается к морю, и значит, эта часть города должна быть затопленной, но нет, этого не происходит. С самого утра Сюзанна чувствовала сильную радость — вечером она увидит сына. Первое время мальчик дичился, кричал: «Уходи, уходи, шлюха!» — и царапал ее по лицу, игрушки и книжки вырывал у нее из рук и убегал с ними. Но теперь он стал мягче и позволяет даже обнять себя. Рыжие пейсы, смуглое личико, все говорят — прямо царь Давид.
Реди-Мэйд
Ready-made — «из готового» (англ.). Так, согласно определению словаря терминологии современного искусства, именуется предмет, обычно каждодневного пользования, который включается художником в его произведение без изменений, таким, каков он есть.
На моей выставке в муниципальной галерее им. Константа я использовала стол в качестве этого самого «реди-мэйда». Он должен был выглядеть рабочим столом скульптора, столом патологоанатома и кухонным столом одновременно. Инструменты, разбросанные на нем, рождали мысль об их пригодности для скульптора, хирурга, мясника, повара…
Вот как критик вскрыл мой замысел: «Металлический прямоугольный в натуральную величину стол с лежащими на нем тазовой костью, человеческими стопами, режущим инструментом (для расчленения плоти, но это ведь и инструменты скульптора — а чем он, собственно, занимается, как не режет и не мнет тело своих работ?!) и раковиной (для стока крови?). Блеск холодной злой стали, ужас смерти на фоне стерильно белых стен. Здесь звучит жуткая тишина прозекторской» [8] .
Два дня я присматривалась и приценивалась к металлическим столам и подержанному кухонному оборудованию на Блошином («Клопином»- на иврите) рынке, прежде чем стол был куплен. Ряды кухонного оборудования для столовых, ресторанов и фабричек готовых продуктов питания являли собой нестройное, разномастное, топорщившееся воинство потертых и покореженных, залатанных, отремонтированных и нет, надраенных до блеска и ржавых, поставленных на попа и сваленных в кучи, подпертых деревянными костылями, разобранных на части — ножки отдельно, раковина отдельно — столов. И только цены в единодушном порыве штандартами взмывали ввысь.
8
Здесь и далее — цитаты из статьи Эдуарда Шнейдермана «Хвост ангела» («Вести», «Нон-стоп», май 2000 г.).
— Смотри, как удобно вот здесь резать мясо, а здесь — обмывать тушки. Что тебе «не выглядит» как надо? Я продаю столы двадцать лет не для того, чтоб они «выглядели».
От соблазнительных предложений приобрести то, что мне не подходило, на баснословно выгодных условиях я отмахивалась, а значит, упускала «свое счастье».
Наконец нужный стол был куплен за 800 шекелей, и хозяин обязался (в устной форме, потому что «честным людям ни к чему все эти писульки») взять стол обратно по окончании выставки.
Неужто обманул? Не может быть!
«После оцепенелого молчания разделочного (или как он у патологоанатомов называется?) стола здесь возникает звуковой объем, органное звучание».
Реди-мэйд оказался невостребованным, как советские таланты в Израиле. Он сиротливо топтался рядом с чьим-то складом, загораживал собой проезжую часть улицы, упирался, не хотел лезть в дверь моей мастерской и всем мешал. К столу начали стекаться старьевщики, все с незаинтересованными, как у браминов, лицами. Один из них подошел ко мне и представился: