Рассказы
Шрифт:
– Все, – сказал я, – теперь до утра ждать будем.
– Так ить жалко, – вздохнул старик. И не понять было, кого – собаку или потерянную утку.
Мы не успели докурить, как откуда-то сзади, из темноты вылетела Пальма и в зубах у нее болтал длинной шеей жирнющий осенний селезень. Вот это да!
– Ах ты умница!! Ах ты…! – веселился старик. – Это ж как понимать, а? Подранком, видать, уковылял. А она нашла! А? Это ж надо!
И мы отправились домой. Я чувствовал, что в душе у приятеля готов вырваться наружу торжествующий вопль, В нем бы выразилась и боль за неудавшиеся сезоны последних лет, и горечь презрения к семидесятипятирублевому
Старик трясся на заднем сидении. Пальма гордо восседала в коляске…
Мы охотились с ней два года. Она отважно лезла в ледяную воду, продиралась сквозь заросли шиповника и барбариса, оставляла на снежных склонах пятна крови из порезанных лап. Мы охотились – громко сказано. Главным охотником она считала себя, отводя нам роль нерадивых и медлительных помощников. Сколько раз, бывало, дед Пичка уговаривал неуемную псину:
– Ну, кто ж так делает? Нам ить тоже пострелять хочется, а ты все вокруг разогнала… А?
И гладит, ласкает, треплет за уши. А она, довольная, и боком к нему прижмется, и голову сунет в колени и смотрит, точно сказать хочет:
– Я теперь еще и не так постараюсь.
А сколько восторженных слов слышала, когда из непролазных зарослей выставляла под дуплет медно-красного фазана, или приносила из ущелья, куда не то, что спускаться – смотреть неохота! – сбитого метким выстрелом кеклика! Старик в ней души не чаял. Он даже ко мне стал относиться не то что с холодком, а как-то с иронией, точно знали они вдвоем нечто такое, что я, по скудоумию, понять не мог. Как-то в порыве откровенности он признался с горечью:
– Оно, конешно, так… Я вот решил и подумал: она у меня последняя. Понимаешь – последняя; семьдесят осьмой стукнул… Протяну еще годков десять-двенадцать – все равно, что собачий век. Вот и считай: сколько ей осталось, столько и мне. Это ж надо, а? Ах, жизня… – и вздохнул. – Как есть последняя!
Пальма и дома не давала скучать. Однажды прихожу к приятелю и застаю такую картину: сам он смотрит передачу «В мире животных», чуть поодаль от него баба Груня на стульчике, а между ними, на половичке, привольно разлеглась Пальма – тоже смотрит. «Чуф-ф-фыш-ш, чуф-ф-фыш-ш», – токует на экране черныш. Видно, как в порыве любви трепещет каждое перышко. А Пальма – ничего, смотрит спокойно, точно понимает: птица не всамделишная… Косач улетает, и экран пустеет. Собака – в недоумении: в чем дело? Куда улетел? Подходит к телевизору, заглядывает с одной стороны, с другой, принюхивается: куда же, в самом деле?! Так и не разобравшись, возвращается на место и недовольно крутит головой: чепуха какая-то!..
В прихожей у приятеля висело большое зеркало. Не знаю, по какой причине, может, гвоздики от времени поржавели и повылазили, а забить в узкую рамку у старика руки не дошли, но пришлось зеркало опустить на тумбочку. И вот Пальма впервые увидела себя в зеркале. Вначале, положив лапы на край столешницы и медленно поворачивая голову туда-сюда, она разглядывала свою физиономию. Потом как в цирке! – отошла на задних ногах и ну подскакивать, вертеться: точь в точь девица! То спиной повернется, то плечико поднимет – и смех и грех!
С тех пор пошло: возвратившись с охоты, мокрая и грязная, она всегда лезла в комнату. Баба Груня пеняла:
– Ну, куда, куда? Ты в зеркало на себя посмотри! И Пальма тут же станет передними лапами на тумбочку,
– Выскочила! Что ты будешь делать!
Дверка в загородке всегда закрывалась на вертушку. Догадливая псина быстро раскусила, что к чему, и старик прибег к более действенным мерам: в проушину для замка стали продевать металлическую скобу. Уж ее-то она выдернуть не могла!.. Баба Груня, покормив кур, забыла, наверное, вставить железку, и Пальма выскочила. Это уже случалось. Вырвавшись на свободу, она мчалась или в дом, или в огород.
– Пальма, Пальма! – позвал старик.
Тихо. Пошли в огород.
– Пальма, Пальма!
Бывает у человека предчувствие! Вроде бы и день как день, и солнышко светит по-прежнему, а в душе неудобство. Точно, отправившись в дальний путь, забыл дома что-то важное, нужное, но что? Примерно такое же настроение было и у меня. Я тоже предчувствовал…
– Пальма! Пальма!! Как в воду канула. Мы выскочили на дорогу; с ужасом думая, что тут или там увидим ее, расплющенную тяжелыми колесами, но… Снова – в огород, снова – на улицу. Приковыляла хозяйка. Приятель от негодования только замычал:
– Ты, старая! Выпустила!! Ищи! Ищи, говорю!
Баба Груня обиделась и тут же оправдалась:
– Так ее ж разве удержишь? Она ж такая ушлая, что сейфу без ключа откроет, не то калитку! Мы оббегали весь поселок. Когда дед Пичка окончательно пришел к выводу, что Пальму своровали, удрученные, поплелись домой. Только со мной творилось что-то неладное: у приятеля горе, а меня смех разбирает. И хочется вытворить что-то этакое. Даже неудобно…
Пришли домой, открыли дверь и – навстречу вылетела наша непутевая! Как она оказалась в комнате – неизвестно. Она успела съесть мясо, которое хозяйка приготовила к обеду, закусила булочкой и запила молоком из трехлитрового бидончика. Потом стоя у окна и наблюдала, как мы мечемся по улице.
Зимой Пальму украли. Мы расспросили знакомых по всей Чуйской долине, может, кто видел или слышал, но нет, никто не видел, никто не слышал.
Дед Пичка одряхлел за месяц. Напрасно я уговаривал его, что можно найти другую собаку, взять щенка, наконец, – он только покашливал в ответ и крутил головой. Вот уже и новый сезон приблизился, и блеклые осенние зори заполыхали над долиной, как в прошлый сезон, как десять и двадцать лет назад. Старик даже патронов не стал заряжать. Напрасно я звал его – пойдем, тоску развеем! Разве мало в жизни невзгод, что из-за каждой пропадать? Приятель только вздыхал. Где прыть былая?! Потом вдруг засобирался к внуку в гости и уехал. Я думал, что дальняя дорога, новая обстановка как— то встряхнут приятеля, но нет – вернулся еще более опустошенный и высохший. Осенью я занес ему несколько поздних, заплывших жиром перепелов, чтобы как в былые, радостные времена вместе отведать лапши; чтоб они напомнили приятелю медовый запах клеверников, хмельной запах сухой земли, нагретых солнцем скал… Старика и это не всколыхнуло. Ужинали молча. Я не слышал скрипа двери, только боковым зрением увидел движение за спиной и машинально оглянулся. Потом охнул. Баба Груня выронила ложку. В полутора шагах, как привидение, раскачивалась Пальма.