Рассказы
Шрифт:
Старшой возмущается: «Эх вы, охотнички!» – Но, помолчав, объясняет:
– Это для косуль. Корм. Мы накосим, другие в стожки смечут. Понятно?
– Ага, – с готовностью кивают Толя и Коля.
– А егерь возьмет, и себе спустит. Как в позапрошлом году, – скалится Козодой.
– Цыц! – сердится старшой. – Наше дело сторона! Сказано косить, значит, будем!
– Нехорошо так, – робко протестует кто-то.
Солнце скатилось за хребет, и только на отдельных вершинах еще багрятся закатные лучи.
– Чайку бы на вечер…
– А
Кроме солдатских фляжек – ничего.
– Я сбегаю за ведром, – с готовностью подскакивает Паша.
– Куда?!
Машет рукой вниз, в долину. За день не набегался, что ли?
– Ладно, сиди уж. Во фляжках сварим…
Разбредаемся за дровами. Не для тепла, не ради чая будем жечь костер – по привычке. Людей объединяет один, общий для всех огонек… А Паша, гремя пустыми фляжками, помчался за водой. Родник на той стороне хребта, мы объяснили, где он находится, и посланец – аж земля загудела. Не успели оглянуться и – вот он, уже вернулся!
– Ну и лось… Тебя бы в загон.
– Про загоны – ша! – напоминает старшой. – Элика на пять лет…
– Значит, совсем отстрелялись, – подводит итог Валерка, – за пять лет последние выведутся.
Дед Пичка жалобно морщится:
– Да ить как же это? Вроде бы не должно…
– Должно! Потому что мы одни как бобики уродуемся, остальным – плевать! Только и знают от природы хапать!
– Ты говори, да не заговаривайся! – сердится старшой. – Сейчас каждый должен… и постановления!
– А что постановления?! – наскакивает Валерка. – Ты назови хоть одного председателя, который бы хоть пальцем пошевельнул ради зверюшек и прочего! Назови!
– И назову!!
– И назови!!
Спор вспыхнул, погас, как гаснет вырвавшаяся над костром искра. Кто-то вспомнил, что когда-то водились на наших полях и стрепеты, и дрофы…
– А на привалках зайца было, прям навалом!
– Нет, не мы, охотники, виноваты в оскудении природы, не мы!
– Теперь всем миром нужно браться. Только всем миром, да…
Ни холодно, ни жарко, но каждый тянется к огоньку, каждый норовит вдохнуть дымка, провести рукой, точно погладить, над светлым пламенем.
Огонек обложен фляжками, торчат из горлышек листья смородины, барбариса и еще каких-то трав – заварка.
– А вот у меня будет чай, так чай, – глубокомысленно заявляет дед Пичка. Я видел, как он запихивал в горлышко лепестки шиповника, корочку рябины, стебелек чабреца, полыни и еще чего-то – не чай, а шаманское зелье. Если к утру не помрем, значит, проживем долго.
А ночь уже раскинула над горами черно-искристый зонт. Тихо потрескивает костерок, колеблет дымком в разные стороны, и лица друзей в неярких отблесках доверчиво – добрые, спокойно умиротворенные. Пряно пахнет вялая трава, и запах ее густой, но легкий, навевает что-то, то ли из сказок, то ли из детства. Покой и мир. Я думаю о том, что правильно сделал, когда остался, потому что когда еще повторится такое, когда?
Неугомонный
– …И пошли они, значит, на кабана. Где по тропке идут, где прям через камыши ломятся. А серед камыша кой-где скалки торчат – прям из земли выросли. Вот они по ходу на эти скалки и взбираются для огляду. Посмотрят – и дале. Петька забрался, кричит: «Кабан! Кабан!» Федька головой круть и – правда! – вот он! Тресь! – из обоих стволов. А кабан – на него! А Федька – дёру! А бежать неудобно – камыш, кочкарник! А кабану тож пузом по кочкам елозить! Вот и бегают они вокруг той скалки, друг друга догнать не могут. А Петька стоит наверху и прямо ржет от смеху, аж чуть не падает! Тут Федька изловчился, перезарядил и… Пудов десять был кабаняка, ей-ей!….Пришли они, значит, в поселок и носы друг от дружки воротят. У Петьки рожа в синяках и…
Толя и Коля, тараща глупые глаза, смотрят рассказчику в рот, придвигаются:
– Дедушка, а кто ж это его, а?
Валерка нетерпеливо сучит ногами, торопится, объяснить:
– Понимаете, это секач… Во-о-от такие клыки! Чуть зазеваешься, по ногам – хрясь! А потом топчет, и ребра на голову заворачивает.
Юнцы поочередно смотрят на всех, очевидно, ожидая, что вот— вот кто-то засмеется, но все молчат.
– А у нас они водятся?
– Водятся… Если не разбежались.
И точно в подтверждение этих слов все слышат неподалеку странные, пугающие звуки. Но никто не вскакивает, не таращит глаза… – это похрюкивает во сне наш старшой.
Пропала осень
Тот охотничий сезон сложился хуже некуда. И перепела на полях почти не было, и кеклик исчез с привалков, и даже горлица, не успели пожелтеть сады, подалась неизвестно куда. Мы ждали наступления холодов и вместе с ними пролета северной утки. Вот когда, если повезет, можно отойти душой!
Бывало, сидишь на разливчике, над горизонтом истаивает заря, и вдруг точно водопад обрушивается на голову. Это проносится утиный косяк. Привлеченный блеском воды, он делает разворот, снижается… А курки уже взведены, и дыхание замирает от радостного предчувствия. А следом – второй, третий! И все небо начинает рябить от мелькающих тут и там птиц!
Тот перелет начался именно так: утка пошла валом, Мы облюбовали небольшой разливчик – стерня поливалась перед пахотой… Павлантий Макарыч пристроился в самых верховьях, я – неподалеку, остальные охотники – кто где. Еще засветло появились утки: стайка чирков покрутилась, потом стороной прошел косячок шилохвостки… Ничего, решили мы, это только начало. Зато на соседнем разливе, прозванном Длинным – километрах в полутора – выстрелы загремели один за другим. Мы завидовали. Еще заря не отполыхала – с Длинного примчался Витька Карась. Притулив «Жигули» за пригорком, он рысцой направился к нам.