Рассказы о Чике
Шрифт:
— А больше ему ничего не запало? — спросил Ясон.
— Нет, — сказал Чик. — Рассказывай дальше.
— Лучше в КПЗ ночевать, чем с ним, — сказал Ясон.
— Он, если его не трогать, никогда не тронет, — сказал Чик.
— Откуда я знаю! — ответил Ясон и добавил: — А вообще он кумекает, о чем мы говорим?
— Что ты! — успокоил его Чик. — Он ничего не понимает, он даже плохо слышит.
— А эта колхозница, интересно, спит? — спросил Ясон. Так он называл тетю Наташу. Слово «колхозница» звучало у него презрительно. Чику нравилась тетя Наташа,
— Да, спит, — сказал Чик.
— Ты тоже язык придерживай, — посоветовал Ясон и, подумав, добавил: — Хотя с тех пор прошло много лет, затаскают…
Чик промолчал.
Дядя Коля вовсю распелся. Чик чувствовал, что пение доходит до того момента, когда он не в силах передать свой восторг выдуманными словами и перейдет на язык выдуманных инструментов.
— Я вижу, он из тех, что всю ночь верещат, — сказал Ясон, прислушиваясь к пению и правильно почувствовав, что оно не скоро кончится.
— Нет, — сказал Чик. — Ты рассказывай, а он тут же уснет.
— Так я и поверил! У меня знаешь невры какие?
— Какие? — спросил Чик.
— У меня невры как папиросная бумага, — гордо сказал Ясон. — Не дай бог, если я заведусь.
— Надо говорить не невры, а нервы, — поправил его Чик. Пожалуй, это он мстил за тетю Наташу.
— Я и говорю — невры, — сказал Ясон.
— А надо говорить — нервы, — доброжелательно повторил Чик.
— Я и говорю невры, — повторил Ясон, начиная раздражаться. — Что ты мне мозги лечишь? Недаром мне говорили, что ты ехидина…
— Ладно, — сказал Чик примирительно. — Отчего у тебя такие нер-вы?
— Как отчего? От поездов! — удивился Ясон его наивности. — Сколько раз на ходу приходилось прыгать!
Только он это сказал, как дядя Коля перешел на музыкальные инструменты:
Тюрли фук! Тюрли фук! Тюрли фук!
Мелодия побежала сквозь скважины загадочной дудки.
— Во соловей! — сказал Ясон и с раздражением вспомнил о тете Наташе: — А колхозница спит… Ей хоть бы что…
Чик промолчал. Он знал, что если сейчас начнет ее защищать, Ясон и в самом деле заведется, и тогда неизвестно, чем все это кончится. Тетя Наташа ни капли не скрывала своего презрительного отношения к Ясону. Он отвечал ей тем же. Он говорил, что она, кроме сарая, где нижут табак, ничего на свете не видела и дальше Очамчиры нигде не бывала, тогда как он объездил полстраны на своих поездах. Он даже сомневался, видела ли она когда-нибудь поезд.
— И видеть не хочу, так же как и тебя, — безжалостно отвечала тетя Наташа.
Чик не одобрял такую резкость, тем более что скоро поезда должны были появиться в Абхазии, потому в городе возвели эстакады и Чернявскую году продырявили тоннелем.
Вообще все взрослые родственники поругивали Ясона. Правда, не так уж слишком, потому что он редко приходил в гости. Только бабушка как начнет его пилить, так и пилит, пока он не уйдет из дому. Чик знал, что она-то как раз его жалеет, потому что он был сыном ее брата. Другие ему просто предлагали стать человеком,
Казалось, обе стороны выжидали, чтобы наяву убедиться, чей образ жизни окажется в конце концов более правильным и потому более выгодным. Наверное, из-за этого, хотя и с некоторыми предосторожностями, Ясона пускали в дом, и он, в свою очередь, терпел поучения родственников. Так думал Чик.
Скрипнув кроватью, Ясон потянулся к пепельнице, чтобы достать окурок. Пепельница стояла на полу. Снова спичка озарила коротенький нос, большие губы и тени впалых щек. Он откинулся на подушке и пыхнул папиросой.
— Ты стал тянуть чемодан, и вдруг что-то случилось, — напомнил Чик.
— Да… Слышу — перестал храпеть. Я перемандражил и совсем залез под кровать. Думаю, если он сам проснулся, ничего не заметит. Минут двадцать пролежал под ним, чувствую — спит.
— Начал храпеть? — спросил Чик.
— Нет, — сказал Ясон, — по дыханию вижу. Я по дыханию лучше доктора могу определить, спит человек или притворяется.
— У спящего ровное дыхание, — заметил Чик.
— Это ерунда, — сказал Ясон, — ровное дыхание можно придумать. Но есть такое, что ни за что не придумаешь.
— А что это? — спросил Чик.
— Это так не расскажешь, — ответил Ясон, — это надо как следует перемандражить несколько раз, тогда почувствуешь. Да тебе это и не надо знать… Одним словом, вижу — спит. Потихоньку выволакиваю чемодан, подхожу к окну. Смотрю — нет моего паразита. Оказывается, он в парке из кустов выглядывает. Еле увидел. Ничего себе на вассере стоит! Я, значит, тут рискую, а он голову прячет. Даю знак — подходит. Я прицепил чемодан к веревке и осторожно спустил ему. Даю знак, что еще буду спускать. Он отвязывает веревку, переходит улицу, перелезает через ограду и стоит там в кустах… Лиандры, что ли, называются… Такие вонючие цветы?
— Да, да, — живо подтвердил Чик, — это олеандры, у них цветы, когда переспеют, вонять начинают…
— И вот он, значит, — продолжал Ясон, — стоит среди этих вонючих цветов, сам такой же вонючий, а я подымаю веревку, кладу ее на подоконник и только поворачиваюсь, как вдруг открывается дверь во вторую комнату и в дверях останавливается женщина.
— И она тебя не видит? — спрашивает Чик, пораженный таким ходом событий. Чик даже привскочил на кровати, что не понравилось кошке. Но сейчас ему было не до нее.
— Как не видит?! Прямо на меня смотрит! — восторженно говорит Ясон.
— И что она говорит?
— Ничего не говорит. Стоит и смеется!
— Смеется?!
— В том-то и дело, что смеется.
— Но почему?
— Откуда я знаю! Наверно, от страха или стыда. Она же голая.
— И он просыпается от ее смеха? — догадывается Чик, чувствуя, как волосы у него на затылке привстали, аж кожа на голове защемилась.
— В том-то и дело, что нет! Она так тихо, тихо смеется и вся дрожит.