Расправить крылья
Шрифт:
— Конечно. — Я пожала плечами. — А вы не хотите показать, что у вас получилось?
— Если вам интересно.
Он пригубил вино, поднял листы и протянул мне.
Неужели его больше не волнует, что я сижу почти голая? Говорит со мной, как будто мы на приеме. Я взяла рисунки.
Глава 10, в которой Арнульф досадовал
Какой же я глупец, досадовал на себя Арнульф, зачем я заговорил про какой-то кофе, камни! Зачем вообще затеял этот урок рисования, вместо того чтобы прижать ее к себе, слиться с ней, раствориться, забыть про все на свете! Ведь
Глава 11, в которой я ничего не смыслю в живописи
Я абсолютно ничего не смыслю в живописи, а уж в графике — тем более. Какие-то кусочки меня: нога с полуснятой туфелькой на причудливом узоре ковра, часть лица, шея, грудь, выглядывающая из-под норки, персики на моих коленях, отдельно — мои глаза и тут же — рука, держащая бокал с вином.
Но, к моему ужасу, эти стремительные наброски неожиданно рассказали обо мне больше, чем я могла позволить знать кому-то про меня. И еще они совершенно очевидно демонстрировали, что этот неизвестно откуда появившийся в моей квартире мужчина — мой мужчина, мой, потому что он знает обо мне то, чего не знала даже я.
Он видит меня насквозь, словно я — его часть, даже не то что часть, а его отражение в зеркале. Так не бывает! Чужие люди не могут, не имеют права! Он не имеет права распоряжаться в моей душе, как в своей собственной! Какое ему дело до того, что я хочу сжимать его в объятиях и целовать эти его спрятанные в бороде губы, что я хочу чувствовать его дыхание на своей груди и прикосновение его уверенных рук к моему телу! Зачем он меня мучает?! Я умру, если он сейчас же не прикоснется ко мне!
Я подняла к нему лицо. Арнульф неподвижно стоял надо мной и остановившимися глазами смотрел на меня. Я почувствовала комок в горле.
— Как вы могли… — Слова получались у меня с трудом, почему-то мне вдруг перестало хватать дыхания. — Что вы наделали! — Я швырнула в него рисунками. — Я… Я… Да заберите вы от меня эти персики!
Я попыталась вскочить, персики покатились по полу, а Арнульф вдруг прошептал:
— Не плачьте, я же здесь! — Он бросился на колени и стал целовать мои ноги, живот, грудь, плечи… — И я люблю вас!
— Правда?
Он взглянул на меня, и я поняла, что слова все равно не смогут выразить того, что говорит слезинка, медленно катящаяся по его щеке к бороде.
— Вы тоже не плачьте. — Я осторожно слизнула языком соленую капельку и добавила, выбираясь из шубы: — Пойдем в спальню, у меня широкая кровать.
Он приложил палец к моим губам, на мгновение прикрыл глаза и отрицательно покачал головой. Я машинально поцеловала его палец, а он поднялся и, не расстегивая пуговиц, стянул через голову рубашку. Пока он освобождался от брюк, я успела подумать, что по Арнульфу удобно изучать анатомию: широкие кости, пучки мышц, жгутики сухожилий, островок светлой растительности на груди, хвостиком уходящий вниз…
— Идите ко мне, — прошептал он и потянул меня за щиколотки, плечом отталкивая
Столик мягко покатился на колесиках по ковру, деликатно звякая посудой, и все произошло как-то сразу. Я шумно выдохнула и даже не поняла, как мы уже сидели на ковре, обнимая друг друга руками и ногами. Удивительно, но вместо молниеносной вспышки во мне жили и множились пылающие юркие молнии, они разлетались в разные стороны и заставляли пульсировать каждую мою клеточку, и ощущение, которое не поддается описанию, только нарастало подобно кругам, расходящимся по воде от брошенного в нее камня.
— Что ты делаешь со мной, это невозможно! — Я не узнала свой голос, потому что это был вовсе не мой голос, а какое-то звериное рычание. Мои пальцы дрожали, ногти впивались в его плечи, оставляя на коже багровые полосы. Мне стало страшно. — Не надо больше, я… я… задушу тебя!
Но, вместо того чтобы оттолкнуть его и вырваться, я только крепче прижала к себе его сухое жилистое тело. Молнии сталкивались и разлетались, наверное, от этого таинственного электричества у нас искрились волосы, я то открывала, то закрывала глаза…
Мне казалось, нет, я была точно уверена, что сейчас со мной не мужчина из плоти и крови, а гибкая, упругая, материализовавшаяся первобытная энергия, то самое бестелесное языческое мужское начало, на заре человечества оплодотворившее первую деву… Я была этой самой первой, одной-единственной во всей Вселенной женщиной, и ничего не существовало — ни земли, ни деревьев, ни птиц, ни моря, просто этого всего еще не было вовсе, а вокруг и внутри меня метались и пульсировали радужные острые сияния, брызги, молнии, искры — я не знаю, что еще, но я закричала, потому что, переставая быть, я была снова и снова! Я была землей, деревьями, птицами, океаном, звездами, я была всем — и все было мной, и я чувствовала такую жажду жизни, что, не зная, как сказать об этом, я, задыхаясь, прорычала:
— Хо-о… О! Хо-о-чу… — И вдруг поняла, что это самое длинное «о» и есть вода, и не только вода, но и все остальное — леса, океан, горы, звезды… — О-о-о!
— Ты хочешь пить?
Я открыла глаза.
Он смотрел на меня совсем по-будничному, и так же по-будничному тянул свою длинную руку к фужеру на столике. Я видела и его, и свою комнату, и разбросанную по ковру одежду, и рассыпанные персики, но в то же самое время по-прежнему чувствовала себя Вселенной и молнии во мне продолжали множиться и пульсировать.
— Выпей вина.
— Так не бывает. Невозможно пить вино и одновременно продолжать это… Но оно продолжается… Что ты делаешь со мной? Как ты это делаешь? — Наверное, я выглядела безумной, если говорила с ним, пила вино и продолжала существовать в ином измерении среди энергий и молний. — Еще, — я вернула ему пустой фужер, — еще!
Он улыбнулся, поставил фужер на столик и пальцами подтолкнул ко мне персик. Он покатился по ковру как бильярдный шар. Я подняла его, ощутив рукой бархатистость шкурки, и рукой же почувствовала, какой он внутри сочный и спелый. Но самое удивительное, что молнии и вселенная внутри меня никуда не делись даже тогда, когда я откусила от персика. Во рту был его вкус, внутри — молнии, на моей спине руки Арнульфа рисовали какой-то узор, а его губы осторожно прикасались к моей груди и шее. Значит, так и должно быть? Или он ничего не чувствует?