Расплата
Шрифт:
И снова липкое, тягучее чувство, корнями плотно угнездившееся в далеком детстве.
Филипп брел по узкой тропе на конюшню, а в голове все стучал и стучал проклятый молоточек, отбивая намертво въевшиеся под кожу слова: «Ненужный… Отверженный… Выброшенный…» Собственной матерью, недоотцом. Всеми ими, испытывающими лишь страх. Страх… Да, именно страх — вот и все, что способен разбудить он в человеческой душе! Ни любовь, ни теплоту, ни нежность — только липкий, до костей пробирающий страх, чуть утихающий, если сдобрить его звоном золотых монет. Но и тогда, что остается в душах тех девиц, что, купившись, выходят из его ложа и запирают за собой двери? Ненависть?
А вот скакун порадовал. Филипп улыбнулся белоснежной морде, сразу же потянувшейся к нему, с первых минут признавшей в молодом мужчине хозяина.
— Ну что, давай знакомиться? — Филипп потрепал коня за гриву и ловко вскочил на мощную спину нового любимца.
Как ни странно, конь и не подумал скинуть с себя шустрого всадника — лишь фыркнул, мотнул головой для приличия и неспешно потопал по мягкой, вспаханной подковами земле.
— Открывай ворота! — приказал Филипп молодому пареньку-конюху, спеша испробовать всю мощь нового друга.
Когда он вернулся на конюшню, Адриан его уже ждал, облокотившись на деревянную ограду загона. Задумчивый, встревоженный… Интересно, а этот парень тоже его ненавидит? Что движет им? Что держит рядом со зверем в человеческом обличии? Тоже страх? Деньги? Статус? Кто он? Друг, или так? Такой же, как и все остальные, только приноровившийся к непростому характеру своего короля? Да и хрен с ним. Покуда не мешает, пусть рядом будет, а там поглядим, посмотрим… Хоть и иллюзия очередная, а не дружба, а все ж и такой человек сгодится — за шкурку свою паршивую трясясь, как верный пес служить будет!
Филипп остановился рядом с маркизом и спрыгнул с коня.
— Отличная животина. Спасибо, угодил.
— Лучшего искал — все для моего короля, — ответил Адриан, пытаясь оценить настрой Филиппа — мрачен изверг, не дай Бог под руку горячую угодить!
— Что с девчонкой? Ты выполнил мой приказ?
«Помнит, зараза…» Нет, не выполнил. И даже дерзнул прийти сюда просить ее для себя. Адриан замялся — и далась ему эта девка? А может, отступить? Соврать, пойти и сделать то, чего Филипп так жаждет?
— Нарываешься на неприятности, Адриан, — мрачно отчеканил Филипп, по виду дрогнувшему понимая, что друг ослушался приказа. — Я что-то непонятно тебе сказал?
— Послушай, Филипп, — шумно вдохнув, выпалил маркиз, — отдай ее мне. Дурная баба, но легче, что ль, тебе станет, если девчонку загубишь? А я ее воспитаю как надо да в жены возьму. Девственниц днем с огнем нынче не сыщешь… Отдай ее мне, а? Разве часто я тебя прошу о чем-то?
От молниеносного холодного взгляда короля пыл маркиза поутих — да, хреновая была затея, сейчас и его дурья башка с плеч полетит! Примолк. И взгляд отвел,
Филипп смотрел на друга и понимал, что ни хрена он ему не друг. Боится… Значит, правда, и Адриан его тоже боится. Значит, и Адриан видит в нем Зверя. Такой же, как все, всего лишь купленный «друг» со страхом и ненавистью в мелкой душонке. Как только смелости хватило за девку заступиться? Ну и ладно. Меньше иллюзий — меньше разочарований.
— Неужели так понравилась? — неожиданно усмехнулся Филипп.
— Понравилась, — почувствовав готовность Филиппа обсудить такой исход событий, решительно кивнул Адриан.
А Филипп молчал. Обдумывал что-то, недоступное пониманию маркиза, дыхание затаившего, с опаской поглядывающего на все то же каменное выражение лица, с которым Филипп так легко приговаривал девчонку. Филипп молчал. Тоска сжирала душу — они все его ненавидят, даже он — тот, кто другом ему назвался.
— Достань мне темненькую, на Герду похожую.
— На кого?! — не понял Адриан, не уловив в тихом голосе жестокого тирана детскую тоску.
— Ни на кого, — словно бы очнулся от забытья Филипп — голос его вернул прежний холод и силу. — Волосы темные, кожа светлая, высокая, стройная, красивая… Черт, Адриан, я не знаю, как еще тебе объяснить. Ты найди, а я уж сам выберу.
— Хорошо. Но ты же знаешь, я и так уже ищу.
— Ну вот и хорошо. А теперь иди, не маячь перед глазами.
Филипп обошел парня и быстрым шагом отправился прочь, подальше от лицемерного трусливого общества.
— Филипп! — окрикнул Адриан, спохватившись. — А с девушкой-то что?
В темной прохладной камере приходила в себя несостоявшаяся наложница короля. Девушка чуть привстала, с опаской огляделась: она одна здесь, обещанных солдат рядом нет. Пока что нет. Бедняжка содрогнулась, вспомнив обещанное ей наказание за отказ ублажать Филиппа. Она одна, лишь только холод и страх — верные спутники с той поры, как ее увели из родного дома. Она одна, и это радует — быть может, человек, выкравший ее, решил сжалиться? Может, решил пощадить и оставить за собой на этом свете хотя б одно-единственное доброе дело? О, она бы до конца дней своих молилась бы за него, отмаливала б грехи его бесчисленные, бесконечные… Она одна, но сколь надолго? Будто в подтверждение верности ее опасений за тяжелой узкой дверью послышались шаги — тяжелые, степенные, приговор несущие…
Девушка сжалась, забилась в самый уголок, пытаясь укрыться в полумраке темницы. Залязгали ключи, заскрежетал замок… Ни жива, ни мертва, сидела в темной камере девчонка, прижав коленки к голенькому тельцу, пытаясь согреться, пытаясь прикрыться; проклинала судьбу, проклинала Адриана, обрекшего ее на поругание и мучительную смерть, и проклинала Филиппа. Девушка всхлипнула, размазала по лицу бесконечные слезы — не отпустят ее с миром, даже мечтать глупо.
Маркиз вошел в темницу, неторопливо подошел к девчонке и присел напротив. Он долго, задумчиво смотрел в перепуганные заплаканные глаза пленницы и молчал. Молчала и она, с мольбой, страхом, смятением ища в глазах тюремщика свой приговор.
— Пожалуйста, не делайте этого, — прошептала она, не выдержав мучительной тишины; горячие соленые капли побежали по щекам, плечи затряслись в тихом рыдании.
Адриан и ухом не повел, словно не видел ее метаний, будто не слышал ее мольбы — все так же задумчиво продолжал ее разглядывать.
— Я тебе платье принес, — наконец, заговорил он и протянул небольшой сверток. — Одевайся.
Девушка заревела пуще прежнего — какая разница, в чем умирать? Какая разница, если не одна пара рук уже совсем скоро разорвет это платье в клочья, спеша утолить низменный инстинкт?