Расплата
Шрифт:
Эмелин сына не поддерживала — тот едва ли не с первых дней своего царствования занялся уничтожением всего, что годами кропотливо создавал Ренард. Ненавидел отца лютой ненавистью. Первыми полетели головы преданных Ренарду людей — их теперь много здесь, в поселении ренардистов. Вторым шагом стала тотальная перестройка Дворца — чтоб не осталось ничего, что могло бы напомнить о ненавистном человеке. Казалось, если можно было бы со страниц истории стереть его имя, Филипп непременно бы это сделал! А потом нежданно-негаданно подкосила Эмелин внезапная болезнь — зря она не послушалась
Вот теперь-то Филиппу раздолье! Захотелось новой жизни, красивой, беззаботной! Поездил молодой король по заграницам, насмотрелся всякого да и привез в Королевство новые порядки — мол, нечего нам пережитками прошлого страдать. Весь мир давно по другим меркам живет, нечего ложным благочестием прикрываться да жизнь свою молодую на алтарь предрассудков класть! Жизнь одна у нас, и из жизни этой надо выжать все, что только можно! Да здравствует свобода от запретов, да здравствуют желания и безграничные возможности!
Да только под красивой оберткой гнилая конфетка оказалась, но обо всем по порядку.
— Попалась!
Парнишка наконец догнал свою подругу и со смехом толкнул ее в стог сена. Не успел он еще приземлиться следом, а руки юной ренардистки уже обхватили его шею и потянули за собой.
— Люблю тебя, Кристина! — прошептал парень, осторожно касаясь губ девушки. — Больше жизни люблю! Веришь?
— Верю! — улыбнулась она.
От теплого уверенного голоска солнечный день стал светлее ровно в два раза. Осмелев, парнишка навалился на любимую всем телом и еще с большей жадностью прильнул к ее губам. Кристина поддавалась, совсем его не боялась — знала, что лишнего себе он не позволит. А он позволил — осмелел и полез под юбку, успев задрать платье едва ли не до пояса.
— Камиль, нельзя! — рассмеялась Кристина, легонько ударяя по нахальной лапе.
— Нельзя, нельзя, — расфыркался парень. — А если хочется?
— Ишь ты какой! — одергивая платье, смеялась она под разочарованный, жалобный взгляд своего друга.
— Кристина, а знаешь, говорят, все это предрассудки! Я тебя люблю до безумия, ты меня, вроде, тоже — так зачем же нам щемиться друг от дружки?
— Ох ты ж как заговорил!
— Ну я серьезно! И вообще, я ведь к твоему отцу собираюсь за благословением.
— Ты что, жениться на мне надумал?!
— Ну да! Вот исполнится тебе восемнадцать — и свадьбу сыграем! Как раз по осени! Пойдешь за меня?
— Нууу, я подумаю, — кокетливо протянула Кристина, закатывая глазки. — Но под юбку все равно не пущу! Предрассудки или нет, а ничего плохого в том, чтобы для мужа себя беречь, не вижу.
— Так я твой муж!
— Вот станешь им, тогда и делай со мной, что захочешь! — Кристина чуть привстала и прильнула к губам парня, а потом тихонько добавила: — Иди к отцу. Хочу быть
Под жарким солнцем, устремив взор в далекие дали, нежилась влюбленная пара.
Камиль был счастлив — лежащая на его груди девушка ему не отказала, она согласилась стать ему женой! Его родители обрадуются выбору: девушка она хозяйственная, порядочная… Лучшей жены не сыскать. Да и ее отец вряд ли будет против — в дочери он души не чает, и уж если Кристина согласна, то и он не воспротивится. Значит, свадьбе быть.
Парень довольно улыбнулся своей победе и еще крепче обнял девчонку. Затискать бы ее сейчас… Не так, по-детски, а по-взрослому! Зацеловать бы, замиловать, да уж больно строга невеста… Ничего, ждать недолго осталось, Кристина!
— Вот поженимся, и увезу тебя отсюда далеко-далеко, — мечтательно протянул Камиль.
— Это куда же? — удивилась Кристина.
— Да куда угодно! Хватит уже в дыре этой прозябать.
— Так, ты это о чем?! — девушка обернулась и вопросительно посмотрела на жениха. — Уж не хочешь ли ты покинуть общину?!
— Хочу! Хочу, Кристина! Вместе с тобой.
— А мне и здесь хорошо, не хочу никуда уезжать!
— Да что здесь хорошего? Сидим как звери в своем загоне — туда не ходи, на тех не смотри. Сиди в этой дыре всю жизнь и жди, пока с неба счастье посыплется… А если не посыплется?
— Камиль, я тебя не понимаю.
— Кристина, мы взрослые люди, а все живем по указке родителей. Все твердят, что Филипп — зло, а в чем оно, зло это? Может, не так уж он и не прав? Уже все другой жизнью живут, весь мир! И все живут, как им хочется. Ну вот взять хотя бы нас с тобой. Я тебя люблю, ты меня любишь — так кому же плохо будет, если я тебя чуть крепче обниму, чуть нежнее с тобою буду? Почему, если до свадьбы мы чуть больше себе позволим, нас непременно осудить надо будет? Вот скажи, кому какое дело?
— Опять ты за свое? Неужто совсем потерпеть не можешь? — рассмеялась Кристина.
— Да терплю, куда деваться! Только вот скажи, кому это нужно? Тебе? Мне? Быть может, общине?
— Что именно?
— Ну… принципиальность вот эта твоя. Ну вот скажи, какая разница, сейчас или через два месяца? Я ведь никуда не денусь, моя ты, что бы ни случилось. И не хочу я ждать до осени — хочу, чтоб уже сейчас целиком моей была ты! Хочу обнимать тебя, хочу целовать и не оборачиваться на глупые предрассудки. Все знают, ты у меня самая мудрая, самая целомудренная девочка на свете! Неужели кому-то в голову придет осудить нас за любовь или обвинить в ветрености?
— Так, прекращай все эти разговоры. Любишь — потерпи. Хочу свадьбу по всем традициям, хочу трепет первой нашей ночи. Не хочу я этих новшеств — хочу, чтоб все как раньше было, как у родителей наших.
— Родители наши прошлым веком живут. На Ренарда, вон, едва ли не молятся, Филиппа осуждают, что осмелился вековые устои пошатнуть да ненужные никому запреты снять… А ведь сам Ренард не так уж свят был, раз при жене и сыне с любовницей путался. Что-то целомудренные наши родители на это глаза закрывают…