Раскрытие тайны
Шрифт:
— Кого я вижу, Давид, ты! — раздался вдруг резкий веселый голос. Добин повернул голову, ноздри от улыбки стали еще шире. Он вскочил и обхватил за плечи сухощавого жилистого человека. У того было стянутое смуглой кожей подвижное лицо, острые глаза, сросшиеся на переносице, словно подведенные углем, черные косматые брови, лысеющая голова с розовой шишкой на самой макушке. Движения быстрые, порывистые и вместе с тем легкие, как у птицы.
— Сто лет не виделись, сто лет! — продолжал он.
— Азим, какими судьбами, ведь был на юге?! Садись же, садись, рассказывай!
Азим Унусов хватко пожал всем руки и сел уже как свой среди
— Любуетесь? — обратился он к друзьям, указывая своей легкой длинной рукой на только что взлетевший каскад огней.
— Видно, большой мастер своего дела здесь орудует, — заметил Добин.
— Ты прав. Давид, большой мастер. А знаешь, кто он — твой приятель, Азим Унусов, я!
— Азим! Сумасшедший ты человек! Плановик, председатель артели, агент по снабжению, водитель такси — какие диапазоны, бог ты мой!
— Да, Давид, был и одним, и вторым, и третьим, и четвертым, а теперь вот один из лучших пиротехников в стране, — засмеялся Унусов и стал рассказывать. Талант, говорил он, тогда лишь будет истинным, когда не рождается, а добывается, и добывается не столько трудом, сколько уменьем, ловкостью. Да, друзья мои, не штука родиться талантливым и потом всю жизнь нести так называемую моральную ответственность перед обществом зато, что обладаешь какими-то врожденными преимуществами. Другое дело, когда ты сам становишься тем, кем хочешь быть. Тогда ты никому и ничем не обязан: живи точно птица, садись на любое дерево, какое тебе понравится. А у него, Азима, сам характер такой — легкий, как ветер. Нет, он не может подолгу задерживаться на одном месте, хотя места бывают и привлекательные. Сколько раз за свои сорок лет он был вынужден начинать жизнь чуть ли не с самого начала. Во всяком случае, теперь он увлекся легким и прекрасным искусством художника, работал мастером по устройству фейерверков в центральном городском парке. Пришлось, конечно, кое-что позаимствовать и у других, повозиться с порохом, селитрой, серой, сажей…
— С сажей тоже имел дело? — перебил его Добин. Все трое вдруг насторожились. В глазах каждого, как и в небе, заиграли огоньки своих фейерверков.
— Голубчик, ты именно нам и нужен. Давай руку, Азим!
Теперь насторожился уже и Унусов, но Добин не сразу раскрыл свою мысль. Он сперва высоко оценил, так сказать, теоретические суждения своего друга о таланте, но тут же признал их несовершенными и нашел нужным высказать свою точку зрения. Запомни, Азим, говорил он, что каждый истинный талант должен иметь свою изюминку. Без нее он, Добин, никаких талантов не признает. А изюминка, зрелость и совершенство таланта заключаются в умении все видеть. И не только видеть…
Наклонившись низко над столом, Добин стал развязывать перед своими друзьями сложные узлы в борьбе современного человека за существование. Только тот сможет успешно пройти свой тернистый путь, говорил он, кто умеет пользоваться всеми благами и преимуществами, какие дает несовершенство нашего общества.
— Вот какой изюминкой должен обладать, Азим, настоящий талант, а садиться на любое дерево, перелетать с места на место — по меньшей мере младенческие суждения…
Мысль Добина начинала все больше привлекать Азима. Действительно, в свои сорок лет он во многом вел себя по-младенчески. Он никогда не думал о завтрашнем дне, а если и пользовался некоторыми преимуществами, какие оказывались в его руках, то делал это на ходу, скорее в порядке развлечения, чем необходимости. «Нет, надо перестраиваться,
А Добин говорил уже о конкретных, практических вещах и прежде всего делал упор на сажу. У них есть возможность добывать на одном из предприятий соседнего города сажу вагонами и даже целыми составами. Разве можно было упускать такое бесценное сырье? Конечно, нельзя! Но как лучше использовать эту самую сажу? Думали они, трое друзей, долго и, наконец, пришли к выводу, что лучше всего использовать сажу для резиновых сапог.
— Тут перед нами самые широкие горизонты, Азим, но нам нужен хоть какой-нибудь химик, а ты не только химик, ты ведь когда-то и резиной занимался, правильно?
Тонкие упругие пальцы Унусова игриво стучали по столу. Теперь он уже хорошо понимал, о чем шла речь. Значит он, Азим Унусов, должен взять на себя так называемую производственную технологию, а коммерческую будет вести Добин. Что ж, действительно, было и такое время, когда он занимался выделкой резиновой обуви.
— Так говоришь, Давид, всё продумано?
— Всё до мельчайшей подробности, Азим, — обнимая за плечи приятеля, ответил Добин и принялся сообщать новые подробности. Двое из них уже побывали в городе Вилове на известном заводе резиновой обуви. Там они договорились о шефской помощи новому маленькому предприятию соседней области хотя бы стареньким, на первый случай, оборудованием. Приятели из Укрглавснаба обещали всегда найти лишнюю тонну-две каучука. Остальное — сера, вазелин, кислота — мелочь, пустяк! Оставался нерешенным только один вопрос, к какому же предприятию примкнуть? Но Добин выразит полную уверенность в том, что и эта проблема будет успешно решена.
— Одним словом, наш новый друг может ни в чем не сомневаться, — тяжело ворочая языком, проговорил совсем побагровевший от выпитого Краюхин.
Теперь, когда, так сказать, джентльменское соглашение было заключено, решили выпить за успех нового дела. Потом за дружбу. Потом за каждого из компаньонов. Потом за здоровье будущих покупателей и за то, чтобы резиновые сапоги не знали износа. Огни фейерверка уже давно погасли. Стали заметно пустеть и аллеи парка, а за столом у открытого буфета подымались все новые тосты.
— Давайте выпьем за Роджеро, знаменитых итальянцев, отца и сына Роджеро, — приподымаясь, говорил совсем охмелевший мастер фейерверков. Остальные смотрели на него недоумевающе, а он продолжал: — Роджеро зажигали над всем миром свои знаменитые фейерверки. Они приезжали в Петербург, и здесь над Невой тоже горели их огни. Давайте выпьем за них. Я их знаменитый ученик, давайте выпьем… Виват Роджеро!
3. Колесо завертелось
Комбинат этот находился километрах в двадцати от города. Его ободранный корпус был расположен на берегу маленького живописного озерка, окруженного стволистыми соснами. Вдали кругом зеленела трава, пестрели какие-то цветы, а рядом высились горы разбитых бочек и ящиков, валялись куски металла, жести, обрывки тряпок.
Круглый, розовощекий директор комбината Иван Иванович Крылышкин два раза в день — утром и вечером появлялся мимоходом во дворе и, постукивая суковатой палкой, клялся навести, наконец, железный порядок на своем предприятии. Но горы мусора всё продолжали расти, угрожая забаррикадировать собой подходы и подъезды к комбинату.