Раскрепощение
Шрифт:
Трепачук пришел вечером, точно в семь, как мы и договорились. Он был не то чтобы просто аккуратно, нарядно одет — вылощен, начиная от блистающих глянцем носков туфель и кончая элегантной черной бабочкой на свежайшем нейлоне. А узенькие бачки, косой, тщательно расчесанный пробор и очки в четырехугольной оправе придавали ему хорошо известный по кинофильмам вид современного эдакого физика-лирика, который с одинаковой уверенностью говорит о чем-нибудь синхрофазотроном и цитирует Андрея Вознесенского...
Мы говорили долго, о разном, то возражая, споря, то соглашаясь друг с другом, говорили, так сказать, на равных, без обиняков, и великолепно обошлись без бутылки вина, которую, по долгу гостеприимства, я хотел, да так и не успел приготовить к Сашиному приходу.
Итак, Александр
Он импульсивен, порывист, легко вспыхивает, воспламеняется и гаснет. Интерес к делу — внутренний, личный, без такого интереса любое дело для него не дело, а привычка. В ответ на мой вопрос он довольно вяло перечисляет свои рационализаторские предложения и вдруг с возбуждением начинает рассказывать, как было задумал переоборудовать свой станок...
Однажды ему захотелось — именно захотелось, то под влиянием примера старших, то ли от желания испытать себя,— но захотелось Саше Трепачуку стать изобретателем, Все прочие дела полетели в сторону — он набрал в библиотеке литературы, обложился справочниками, книгами, сидел вечера — думал... Тут Саше пришла в голову мысль о более совершенном устройстве станка, на котором он работал. Он ухватился за свою идею, но при этом не сообразил, что для цеха в таком, более совершенном станке нет надобности. Так в самом начале вышла осечка.
После школы Саша поступил во втуз, тот самый, где учится его брат. Но не доучился и до конца первого курса — бросил, почувствовал — не то. А что — «то»?.. Вот этого как раз он и не знает.
Я подумал,— какой сложной, напряженной жизнью жил этот парнишка с ранних лет; как в то время, когда его сверстники часто не столько учатся, сколько «посещают» школу и в остальное время бьют баклуши — как Саша Трепачук по утрам, не отоспавшись, мчался на завод к станку; а по вечерам бежал в школу, как хотелось при этом — и надо, надо было найти время и для книг, и для кино, и для какой-нибудь девчонки, чтобы проводить ее воскресным вечером домой...
В сущности, он еще мальчишка, да какой! Посмеиваясь, рассказывает, как недавно прочитал в какой-то статье, что после еды у человека значительно повышается трудоспособность. И тут же — а было это после обеда в столовой — почувствовал в себе прилив таких сил, что побежал в цех и принялся орудовать у станка. Но нетерпение сыграло с ним плохую шутку: сорвался ключ, в кровь разбил пальцы... (И правда — на руке у него сбитые, потемневшие ногти). Да, мальчишка! Поминутно вскакивая с кресла, он описывает, как в прошлом году отправился с приятелями на рыбалку, а на водохранилище разыгралась буря,— бури бывают здесь необычайно свирепыми! — и как они едва спаслись. Ему доставляет удовольствие — вновь, хотя бы на словах — пережить прежнюю опасность, прежний натиск стихии, отчаянную, смертельную борьбу!
И в этом все дело, думается мне. Те, сказанные в начале нашего знакомства, слова были пустяком, эмоциональным всплеском, не больше. Он говорит о заводе благодарно, как о «своем», как о составной и существеннейшей части своей жизни. И на заводе — с кем бы ни приходилось мне впоследствии говорить — всякий находил для Саши Трепачука только самые
Темиртау еще каких-нибудь лет десять назад был одним из самых притягательных мест для ищущего, молодого беспокойства по неизведанному, особенному, непохожему. Теперь это устоявшийся, живущий обычной, определившейся жизнью город, он вступил в возраст зрелости, возмужания. И уже не сюда, а отсюда влечет Сашу Трепачука,— куда? — он сам того еще точно не знает, но влечет неудержимо. Может быть, влекут те самые рассказы о палатках, о ржавой воде, о первых фундаментах посреди ковыльной степи, которыми уснащают свои воспоминания вовсе не старые еще местные старожилы.
Здесь мало кто вспоминает прошлую зиму без крепкого словца, мало кто, но только не Саша Трепачук. «Стоящая зима была, минус 32°, да с ветерком... Два раза нос отмораживал: белый почти был... И в цеху — холодина, вода в ведре замерзала... А работать надо, давай-давай... Стоящая зима!.. Вообще — я это не люблю: Крым, Кавказ, пальмы... Зима бы, да снегу побольше... Уеду на Север!»
Но, помимо затрепанного, а, тем не менее, и ныне и присно здравствующего слова «романтика» — в тревожном, ищущем настроении Саши Трепачука мне слышалось и иное...
— Девчонки?.. Да всякие есть... Есть такие, что кадрят... Меняют, значит, одного на другого... Не пойму — зачем, что им нужно, чего добиваются?..
Однажды у нас знакомые жили... Молодая еще пара... Жили месяца два — и ни разу, чтобы подошли друг к другу, приласкались что ли, поцеловались там... Вроде — и не любовь, а так, формально все, по обязанности... По-моему, и это не лучше...
Поступил я во втуз. Там у меня в приемной комиссии спрашивают, что я в кино видел, а я только что на «Фантомаса» сходил. Ну, я и отвечаю. Мне говорят, и такие голоса, глаза такие нехорошие, подозрительные: «Так вот какие, значит, фильмы тебе нравятся?..» Я говорю: «А что? Пойдет после работы на такой фильм человек, отдохнет, посмеется — что плохого? А если вы о настоящих, о серьезных фильмах, так мне «Коммунист» нравится...» Усмехнулись, не поверили. Я после того три дня как оплеванный ходил. Почему не поверили? Ведь я правду сказал!.. Они что — дураки?..
Мы заговорили об одном из последних нашумевших произведений на молодежную тему. Саша прочел эту вещь залпом — «до пяти утра читал, всегда так читаю, если понравится... Смотришь, ночь прошла, на работу пора...»
Роман — о рабочих. Саша высказал много интересных, неожиданных для меня мыслей.
Потом, глядя в упор сквозь толстые стекла очков — по зрению, кстати, его и не взяли в армию,— спросил:
— Как вы думаете, почему справедливому человеку жить трудно?..
Вот все это вместе, кажется мне, все эти вопросы, распахнувшие перед ним всю сложность жизни, и желание найти в ней свое, трудное, но необходимое место — и толкают Сашу в путь...
Есть люди, у которых главная направленность ума, характера, то есть природная одаренность столь ярка, что проявляется во всем, даже в самых нечаянных мелочах. Я прожил в Караганде восемь лет, не раз бывал на стадионе, однако, ей-богу, не помню, какой там, за входом по пути к западной трибуне, стоит фонтанчик, да и есть ли он, этот самый фонтанчик. А Юра Фадькин был там однажды — и фонтанчик ему запомнился забавным переплетением струек. И не только запомнился: когда в механическом цехе, в той части его, где располагается бригада слесарей по кранам, решили разбить большую цветочную клумбу и оборудовать уголок отдыха, Юре Фадькину захотелось в центре клумбы соорудить точь-в-точь такой же фонтанчик. Принесли трубы, гнули, свинчивали — фонтанчик забил, а переплетения струй — как у того — не получилось. Ломали голову всей бригадой, делали, переделывали — так и не добились желаемого эффекта. Не такая это, как на первый взгляд, простая штука — фонтанчик с живыми, движущимися по окружности струйками, которые сплетаются вверху в переливчатый узор. Я и сам почувствовал, что это так, когда мы с Фадькиным, стоя перед злополучным фонтанчиком, пытались на листке бумаги изобразить искомую гидродинамическую схему.