Расколотая
Шрифт:
По дороге гляжу в окно. Фермы, расчищенные поля. Монотонно и безмятежно жующие коровы и овцы. Мы чем-то похожи на них: нас, как стадо, загоняют в школу, не подвергая сомнению силы, которые движут нами в предписанных нам жизнях. Так в чем же разница?
— Кайла? Ау? Ты где это витаешь? — Эми поворачивается ко мне.
— Прости. Ты что-то спросила?
— Я спросила, ты не против, если я буду работать после школы? Это четыре раза в неделю, с понедельника по четверг. Мама не уверена, стоит ли так надолго оставлять тебя одну. Сказала
— Все в порядке. Правда. Я не против. Когда приступаешь?
— Завтра, — отвечает она с виноватым видом.
— Ты уже пообещала им, что сможешь, ведь так? — говорю я.
— Вот те раз! — восклицает Джазз. —А как же я? Как насчет того, чтобы проводить время со мной? — И весь остаток пути они шутливо пикируются.
Все утро я как в тумане. Перед каждым уроком сканирую свою карточку, сажусь, делаю вид, что слушаю. Стараюсь выглядеть сосредоточенной и прилежной ученицей, чтобы никому не давать повода приглядеться ко мне внимательнее. Обедаю в одиночестве: большинство учеников, как
обычно, избегают меня, стараясь держаться подальше от Зачищенной.
И хотя Бен почти всем нравился, я нравлюсь немногим.
Особенно теперь, когда он исчез.
Бен, где же ты? Его улыбка, теплое ощущение его ладони в моей, эти глаза, словно светящиеся изнутри. Воспоминания причиняют боль, словно проворачивающийся в ране нож, и эта боль так реальна, что я вынуждена крепко обхватить себя руками в попытке удержать ее внутри.
В глубине души я понимаю, что долго держаться не смогу. Что рано или поздно она вырвется наружу.
Но не здесь. Не сейчас.
Следующий урок — биология. Тащусь в лабораторию, а в животе как будто медленно крутится бетономешалка. А вдруг я сошла с ума и это вовсе не Нико? Да и существует ли он вообще?
А если он? Что тогда?
Перед дверью сканирую свою карточку, прохожу к задней парте, сажусь и только тогда осмеливаюсь взглянуть, опасаясь, как бы не подкосились ноги, когда глаза увидят то, что не перестают представлять.
Вот он, мистер Хаттен, учитель биологии. Я пялюсь на него, но это ничего, все девчонки пожирают его глазами. И не только потому, что он слишком молод и слишком хорош собой для учителя — есть в нем что-то этакое. Дело
не только в этих глазах, этих белокурых волнистых локонах, чуть более длинных, чем позволительно учителю, или в том, что он высок и сложен, как бог, — причина не только в этом. Есть что-то в том, как он держится: спокойно, но словно всегда настороженно, как гепард перед прыжком. Все в нем кричит: опасность!
Нико. Это действительно он: ни вопросов, ни сомнений. Его глаза, незабываемые, бледно-голубые с темной каймой, проходятся по классу. Останавливаются, когда встречаются с моими. Пристально глядя в них, я замечаю теплые искорки узнавания, почти физического шока, который делает все реальным. Когда он наконец отводит взгляд, меня охватывает ощущение потери.
Значит, не показалось.
Потом вспоминаю, что мне, в отличие от других девчонок, нельзя глазеть на него, по крайней мере так явно, поэтому в течение урока я пытаюсь бороться с искушением, но проигрываю эту борьбу. Его глаза то и дело якобы случайно, мимоходом, встречаются с моими. Что в них? Любопытство? Вопросы? Пляшущие искорки какого-то веселого интереса?
Осторожнее. Пока я не сумею разобраться, кто он и чего хочет, нельзя позволить ему понять, что что-то изменилось.
Я заставляю себя опустить глаза в тетрадку; на ручку, которая прыгает по странице, оставляя беспорядочные синие завитушки, половинчатые наброски там, где должны быть записи. Рука двигается на автопилоте.
Ручка... рука... левая рука. Ручка зажата в левой руке.
Но ведь я правша, разве нет?
Я должна быть правшой!
Дыхание перехватывает, к горлу подкатывает ком ужаса. Меня начинает бить дрожь. Все чернеет перед глазами.
Она вытягивает руку. Правую руку. По щекам текут слезы.
— Прошу тебя, помоги...
Она очень юная, совсем еще ребенок. А в глазах такая мольба, что я готова на все, лишь бы дотянуться до нее. Но как ни стараюсь подобраться поближе, ее рука всякий раз оказывается не там, где кажется. Посредством какого-то оптического обмана она всегда повернута вправо. Всегда слишком далеко, чтобы ухватить ее.
— Прошу. Помоги...
— Протяни мне другую руку! — кричу я, но она смотрит на меня широко распахнутыми глазами и качает головой. Я повторяю свое требование, и она наконец поднимает левую руку так, что я могу ее видеть.
Пальцы искривлены, окровавлены. Сломаны. В голове вспыхивает внезапная картинка: кирпич. Пальцы, разбитые кирпичом.
Я тихо вскрикиваю.
Мне не схватить ее за руку, когда она такая.
Девочка роняет руки, качает головой, исчезает. Тает, делаясь призрачной дымкой.
Я бросаюсь к ней, но поздно.
Ее больше нет.
— Мне уже лучше. Просто ночью плохо спала, вот и все. Сейчас все нормально, — твержу я. — Можно мне вернуться в класс?
Школьная медсестра не улыбается.
— Это мне решать.
Она сканирует мой «Лево», хмурится. Душа уходит в пятки — так мне страшно при мысли о том, что он сейчас покажет. После случившегося мой уровень должен был упасть до предельно низкого. Бывало, во время ночных кошмаров я теряла сознание даже тогда, когда он работал, как положено. Но кто знает, как он функционирует сейчас?
— Похоже, это был просто обморок: уровень у тебя хороший. Ты обедала?
Дай ей причину.
— Нет. Не хотелось, — лгу я.
Она качает головой.