Раннее
Шрифт:
– Гуляю, значит… – продолжал Виктор Сергеевич. – Иногда забредаю к людям, которые оказываются моими законными… знакомыми, то есть, а то вдруг к себе домой. И всё время пью пиво.
– А почему… именно пиво?
– Да чёрт знает… Привык. Нравится… Вот всё время говорят, что пиво – это как лужа из сказки про сестрицу Козлёнушку и брата Иванушку. Это неправда. Если человек козёл, то ему уже ничто не поможет. И потом, у меня есть упущение, что пиво – это вроде как сок земли… Солод – из земли, хмель – тем более… Из нашей земли. Вода тоже протыкает в земле. Вот когда сахар добавляют, уже непонятно – местный он, или завезли откуда. От этого и тяжесть в голове… А вообще ведь у каждого порода…
– Не… понял…
– Не бывает плохих женщин. Каждая хороша по-своему. Да и наш брат, наверно, тоже – в этом я не очень разгребаюсь… И стран плохих не бывает, и погоды, и песен…
Он набрал воздуха, моментально перевернулся в нормальное положение и пропел:
Парня полюбила на свою беду,
Не могу отдаться – места не найду…
– М-да… – пробормотал он. – К чему это я? А, я про женщин говорил… Так вот – знаете, почему я пью?
– Ннет… – я лёг на туман, проминая его телом, и приложился к бутылке.
– Дело в том, что пиво, когда его много… внутри… Оно даёт совершенно особое состязание мозга… И мне кажется, что я совсем по-другому начинаю вливать на мир… Кажется, ещё чуть-чуть – и я дойду до самой сути, смогу не просто вываливать наружу всякие гадости из подсознания, а отбирать их по своему желанию. Наверно, это просто иллюзия, но очень уступчивая… Устойчивая, я хотел сказать… Но я ни разу не проходил весь семнадцатибутылочный цикл целиком… Я впервые так близко…
Пиво действительно было крепким. Я с трудом понимал, что он говорит. Я попытался привстать. В этот момент туман подо мной слегка рассеялся, и я увидел далеко внизу крохотные деревянные домишки, речку толщиной меньше моего мизинца и малюсеньких блох, каждая из которых чем-то напоминала человека.
19
Постепенно моё зрение обрело способность фокусироваться, и я понял, что вместе с Виктором Сергеевичем сижу на небольшом облачке посередине ослепительно голубого неба.
– Вот мы и подошли к последнему пункту нашей программы, – произнёс Виктор Сергеевич, засунул руку в свой живот и извлёк оттуда две бутылки с золотистой фольгой вокруг горлышка. – Это самое крепкое российское пиво, которое я знаю. Есть ещё "Бочкарев" такой же крепости, но это – более народное, и я выбрал его для завершения того свершения… Фу-ты ну-ты… Короче, – он улыбнулся, открывая бутылки и предоставляя мне одну из них, – "Балтика" номер девять, или "девятка". Восемь с половиной градусов. Его надо пить, если вы хотите, чтобы на следующий день у вас болела голова. Ёрш высшей породы… то есть, пробы, я хотел сказать. Вкус ничего, учитывая крепость, горьковат только слегка. Впрочем, мне нравится.
Я отпил немного. Почувствовал,
– Хорошо… – произнёс Виктор Сергеевич. – Никогда я не чувствовал себя таким свободным, сильным, уверенным, как сейчас.
Его тело колыхалось от ветра, живот надувался, как парус, и фигура, по-турецки сидящая на облаке, казалась невесомой, как нарисованная. Он закрыл глаза, и мне показалось, что облако залетело в тень. Небо исчезло, и то, что под ним – тоже, да и само облако стало словно бы прозрачным…
– А знаете… – пробормотал Кутепов, не открывая глаз. – Мне сейчас так здорово, что я представляю себя на берегу…
В этот момент в пространстве раздался хлопок, и невдалеке от нас постепенно вырисовалась узенькая речушка, которая вилась и уходила в бесконечную пустоту.
– Я сижу, птички поют, – продолжал Виктор Сергеевич, – солнышко светит…
Над нами, почти в зените, возникло Солнце, под нами – покрытый травой берег, небо снова окрасилось в прозрачно-голубой цвет, и где-то в ветвях мгновенно выросших деревьев защебетали вороны… или нет, какие вороны… Впрочем, Кутепову видней.
– И так приятно дует ветерок, – произнёс он, – и так всё здорово, что хочется петь… И ни о чем не думать…
Он открыл глаза и улыбнулся так, что уши поднялись наверх, к макушке.
– Здорово, – он повернулся ко мне. – Получилось… И знаете, я, пожалуй, действительно спою… Какой-нибудь полный экспромт, не задумываясь о словах…
Он приготовился и выплеснул в пространство новую странную песню:
Имел бы я златые горы
И реки, полные морей -
Я б всё отдал без разговора
За счастье Родины моей.
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Желаю я тебе, подружка,
Чтоб ты скорее родила.
И родила не что попало,
А то, чего давно мы ждём -
Товара всякого навалом
И кучу счастья в каждый дом.
Желаю я тебе, родная,
Чтоб ты окрепла, подросла,
И непрестанно процветая,
Была сильна и весела…
Воодушевление Кутепова передалось и мне. Я тоже хотел петь, но слов, само собой, не знал, и просто подвывал, как собака, в конце каждой строки. Мы таким образом ещё раз спели первый куплет:
Имел бы я златые горы
И реки, полные морей -
Я б все отдал без разговора
За счастье Родины моей.
После этого Кутепов откинулся на спину, на траву, и произнёс, совершенно опьянённый счастьем:
– Это уже совсем другая коленка… коленкор, я хотел сказать…
Знаете, я очень рад, что вас встретил. Не знаю, придётся ли ещё светиться… свидеться. Имя я ваше всё равно забуду, а вот отчество – нет.
Я помню, что оно у вас как у меня – Петрович… И ещё вы помогли мне понять одну вещь… Даже не одну, а много, но одну – самую главную…
– Это какую?
– Надо жить… Петь… И стараться, чтобы другим было хорошо, и себе самому… И верить в то, что так оно и будет…
Он вдруг внезапно встал на ноги.
– Ну что же… – произнёс он. – Пожалуй, мне пора…
– Как… – пробормотал я. – А пить больше не будем?
– Достаточно, Володь. Уж лучше петь. Песня остаётся человеком… М-да… Я вот ещё хотел вам кое-что дать…
И он, вынув из кармана стопку сторублёвок, передал одну из них мне.
– Зачем? – не понял я, вставая.