Радуга
Шрифт:
— Да, но я всегда слышала обратное.
— И это тоже верно.
— Тогда как же…
Они подошли к экипажу, кучер снял шляпу и, улыбаясь, поклонился им со своего места, словно они были старыми знакомыми. Возможно, они и были. Ведь они провели вместе практически весь рождественский вечер.
Квинн помог ей сесть, сел рядом, улыбаясь ей так, что она почувствовала, как земля уплывает из-под ног. Она пыталась взять себя в руки и вернуться к разговору, из которого она бы смогла больше узнать о Квинне.
Но этот разговор его больше не интересовал. Ничто, кроме ее близости
— Вы очаровательны, — заметил он с грустной улыбкой, словно сожалея об этом.
Она покраснела, и он понял, что она не привыкла к комплиментам. Его это изумляло. Он ее жалел. Она так много теряла, не сознавая своей красоты. Мередит так много лет старалась спрятать ее, рассуждал Квинн, что и сама поверила в то, что некрасива.
Он обнял ее. Даже сквозь тяжелый плащ он почувствовал ее хрупкое тело и сразу вспомнил тот день, который они провели в его каюте. Квинн ощутил, как напряглось его тело и что-то зажглось внутри.
Лавка Леви находилась всего в двух кварталах, и Квинн чувствовал и облегчение, и горечь оттого, что они приехали прежде, чем пожар разгорелся. Он помог Мередит выйти, надеясь, что она не заметит его состояния. Леви встретил их улыбкой.
— Я вижу, вы решили свои проблемы.
Квинн не знал, что ответить. Они с Мередит решили старые проблемы, но на их месте возникли новые. Так что он просто неопределенно кивнул и улыбнулся в ответ.
— Мередит хочет получить бумаги, удостоверяющие свободу ее бывшей рабыни. Насколько мне известно, у вас есть поверенный, который занимается подобными делами.
Улыбка Леви стала шире.
— Да, есть — мистер Флетчер. Его контора через два дома отсюда. Он много раз выдавал подобные документы.
— Я уверена, что без вашего участия тут не обошлось, — заметила Мередит.
— Не только моего, — сказал Леви и повернулся к Девро. — Как долго ты собираешься здесь пробыть?
— Несколько дней, не больше, — ответил Квинн. — Я должен вернуться на “Лаки Леди”. Пока меня нет, нет и контрактов на перевозки.
— Ты заслужил нашу благодарность, — сказал Леви любезно. — Ты помог нам больше всех.
Квинн пожал плечами и Мередит заметила, что он чувствует себя неловко.
— Давай пойдем, Леви, — сказал он резко, видно было, что он не желает слушать похвалы, расточаемые Леви. — Мы вряд ли увидимся до моего отъезда.
Леви кивнул. Один-два деловых визита не могли вызвать подозрений, но встречаться чаще было опасно.
— Да будет с тобой Бог.
Мною лет назад Квинн научился не полагаться на Бога, но сейчас он кивнул, выражая признательность, и вместе с Мередит они направились в контору поверенного Флетчера.
Вечером, свернувшись калачиком под теплым одеялом, Мередит решила, что прошедший день был необычным и совершенно бестолковым. Временами задумчивый и тихий, временами дерзкий, Квинн провел целый день вместе с ней. Выправив документы, Квинн поехал к Кэму; когда Квинн вручил ему бумаги и сказал, что они встретятся в Каире через десять дней, Кэм одарил Мередит такой редкой у него улыбкой. “Лаки
Оставшуюся часть дня Квинн был безупречным джентльменом — он отвез Мередит к Мерриуэзерам и опять остался обедать. Он легко говорил о политике, о возможностях войны между Севером и Югом.
— Но вы же не думаете, что до этого действительно дои дет? — сказал Генри Мерриуэзер.
Квинн задумчиво покачал головой.
— Здесь, на Севере, вы не представляете, что думают южане о рабстве. Конечно, там на этом основана вся экономика. Но это лишь часть проблемы. Любые нападки на рабство воспринимаются плантаторами не просто как оскорбление, но как приговор их отцам и дедам, тому уровню жизни, который с трудом был достигнут в этих диких местах. Для них признать, что рабство — это плохо, значит — подрубить собственные корни. И уже ничто не может изменить их намерения; они видят лишь угрозу всему, что для них дорого. Они ведут себя, как медведи, загнанные в угол. Обычно медведь не опасен, но в таком положении он нападает, не рассуждая. Каждый новый свободный штат — словно еще одна собака, норовящая вцепиться в горло, и они будут бороться, даже зная, что не смогут победить.
— Но ведь…
— Генри, вас с детства учили, что рабство — это плохо А их учили, что рабство — это хорошо. И они, так же, как и вы, вовсе не собираются менять своего мнения.
— Только небольшой процент южан — рабовладельцы, — продолжал спорить Генри.
— Да, но многие другие от них зависят. Торговцы, дающие кредиты, биржевики, владельцы пароходных компаний, рыбаки. Если будут разрушены большие плантации, погибнут и города, обслуживающие их. Они не меньше, чем рабовладельцы, заинтересованы в сохранении существующего положения. А потом, — добавил он мрачно, — есть еще и естественное сопротивление людей, которым говорят, что они не правы. Даже беднейшему фермеру, который против рабства, не понравится вмешательство извне.
— Вы — южанин, — заметил Генри. Он не знал о деятельности Квинна в Подпольной железной дороге, но то, что он дружил с Мередит и Леви, давало возможность понять, кому симпатизирует капитан.
Впервые с начала разговора Квинн смутился.
— Я провел за границей много лет. И это… повлияло на мои убеждения.
Эти слова только раззадорили интерес Генри. Да и Мередит насторожилась. При ней он впервые заговорил о том, что провел много времени за границей. Вопросительный взгляд Генри замер на Квинне.
— А где вы были?
По лицу Квинна пробежала тень и оно стало мрачным и замкнутым, как обычно. Затем медленно, усилием воли, он снова расслабился, но его голубые глаза сохранили ледяное, почти пугающее выражение.
— В разных местах, — ответил он коротко, и даже Генри, чье доброжелательное любопытство было неисчерпаемо, осекся.
Обед закончился в неловком молчании, и Квинн скоро уехал. Когда он прощался, его глаза сохраняли отстраненное выражение.
— Черт меня возьми, если он мне не понравился, — сказал Генри Мерриуэзер, — хотя он и не разговорчив. Но то, что он говорит, — довольно разумно.