Радуга прощения

Савин Антон

Елизавета криво, в сторону, улыбнулась. Видимо, она имела в виду кого-то слишком конкретного.

Когда слышишь от молодой девушки горькие слова о ее жизни, хочется утешить юное создание простым способом: развернуть к себе и поцеловать. Поэтому, дабы отбиться от этого искушения, в сущности, довольно примитивного, нужно энергичнее продолжать разговор. Но у меня почему-то не нашлось тогда сил, и я поспешил откланяться, возможно, боясь показаться несколько невежливым.

III

В один прекрасный день я сумел взять на службе небольшой отгул и, погрузившись в поезд, отправиться в соседний город к доктору с запискою Свешницкого, которая рекомендовала меня как человека, очень

горячо интересующегося всем новым и передовым. Восторженному тону записки я был обязан еще большим потеплением отношений между мной и учителем, произошедшим после того, как я заставил уездную власть не только разрешить пуск над главной площадью дирижабля семи метров в длину, но еще и устроить этому начинанию огромную рекламу. На площади собралось без преувеличения полгорода, и Свешницкий произнес перед обывателями, пораженными полетом столь огромной туши, длинную речь о будущем покорении космоса. Прямо тут же было создано звездоплавательное объединение при уездном отделе Наркомпроса, куда записалось пятьдесят наиболее изумленных энских жителей.

Лечебницу я нашел довольно быстро. Доктор оказался совершенно не похож на своего друга учителя: маленький, важный и почти шарообразный, он смерил меня недоверчивым взглядом. Пока я плел хитрую нить формулировок, доказывающую, почему я, неспециалист, так интересуюсь проблемой нового лекарства, он стал еще более подозрительным, но тем не менее от разговора не ушел.

– От царизма нам досталось тяжелое наследие, - вздохнул он, как будто сожалея, что именно ему какой-нибудь царский подданный не оставил во время оно легкого, но щедрого наследства.
– Обилие душевно нездоровых людей, которые доводились до такого состояния путем последовательного их унижения. Лекарство, о котором вы слышали, призвано уничтожить их дурную наследственность.

– Простите, я что-то запутался, - честно признался я.
– Наследие в политическом смысле... или в медицинском?

– И в том, и в том. В данном случае я имею в виду медицинское. Известно, что шизофренией чаще страдают люди, уже имевшие в роду больных. Поэтому я разработал метод профилактики: дети душевно нездоровых людей получают что-то вроде прививки в виде разового впрыскивания данного лекарства.

– Но ведь оно вызывает болезнь...

– В больших дозах. А в маленьких - наоборот, порождает устойчивость к ней. Ведь психическая болезнь дремлет в человеке и может обнаружиться при каких-то потрясениях - нравственных, физических, химических... Например, если потенциальный больной получит отравление, потеряет кого-то из близких или примет какое-нибудь сильное сердечное лекарство. Мой же метод подвергает больного небольшому шоку сразу, еще в детстве, и организм привыкает, вырабатывает защитную реакцию.

– А подтверждено ли это клинически?

– Да. Я начал эти опыты еще при царизме, и сейчас у меня около десятка детей и подростков, принимавших лекарство, находятся под постоянным наблюдением. Пока у них никаких отклонений не видно... Хотя срок еще слишком мал, чтобы говорить об окончательной победе метода, поэтому я и не занимаюсь его широкой популяризацией.

– И в каких же дозах вы делаете инъекцию этим детям?
– спросил я.

Он поморщился - не то от неправильно применяемой мной медицинской терминологии, не то от чего другого, - но все-таки сказал мне цифру, и я запомнил, после чего спросил:

– А если сильно увеличить эту дозу, то у человека может развиться расстройство?

– Безусловно.

– Появятся симптомы dementia praecox?

– Да.

– Только у ребенка или у взрослого тоже?

– И у взрослого... Хотя чем моложе пациент,

тем больше будет вероятность такого печального исхода.

– И во сколько же нужно увеличить дозу, про которую вы мне говорили, чтобы вызвать расстройство у человека лет двадцати-тридцати?

– Это довольно индивидуально... Я вам назову результат пятидесятипроцентной выборки... То есть такой, при которой была поражена половина испытуемых...

Доктор назвал. Я быстро перемножил в уме и понял, какое количество искомого вещества нужно для моих целей.

– Но если психика людей после приема изменилась, то как быть с соматической частью?

Я знал, что так на врачебном языке называется обычная, непсихиатрическая медицина.

– Наверняка повысится давление, участится сердцебиение... У натур слабых может быть кратковременная потеря сознания. Но пройдет несколько часов, максимум день - и никаких соматических последствий не останется... скорее всего.

Теперь дело было за малым: добыть искомое снадобье. В кармане у меня лежал револьвер, а в портфеле - письмо в местный отдел ЧК. По счастливой случайности наш Зипунов хорошо знал главного чекиста соседней области и неофициально попросил оказывать "работнику нашей прокуратуры", то есть мне, всяческое содействие.

Однако прибегать к насилию мне крайне не хотелось - не только по причинам неэстетичности подобного вида мер, но и потому, что разозленный доктор мог бы обмануть меня и подсунуть что-нибудь другое, а я был бы не в состоянии его проверить. Поэтому мы продолжали беседу в мирном тоне, тем более что ученый уже совсем разговорился, и хотя - я уверен - вовсе не забыл о своем первоначальном недоверии, однако увлекся темой и не мог остановить себя. Он показывал мне лечебницу, а я невзначай выспрашивал.

– И как же вы обнаружили это замечательное лекарство?

– Мне повезло. Дело в том, что какое-то время его, представьте, пытались использовать в соматической медицине как средство от сердечных болезней! А когда окончательно стали понятны его побочные эффекты, никто толком не стал их исследовать - просто отказались от него, списали, так сказать... Да и то не везде.

– Что ж, есть еще места, где сердечные больные при потворстве докторов превращаются в душевно ненормальных?!

– Ну применяемая доза меньше, чем та, которая гарантированно вызывает изменение в психике.

– Так как же называется это снадобье?

Он произнес латинское выражение, которое я хорошо запомнил тогда, но вряд ли смогу воспроизвести сейчас. Подробнейшим образом расспросив доктора о частных деталях, в конце разговора я все-таки не удержался и спросил его:

– А сами-то вы, доктор, как смотрите на душевную болезнь?

– В каком смысле?

– Стоит ли действительно ее лечить? Ведь если подумать, многие из так называемых великих людей...

– Чушь вы порете!
– довольно неинтеллигентно перебил меня доктор, и так мало похожий на чеховского персонажа.
– Это вам Ломброзо голову запудрил... и прочие мелкобуржуазные ученые.

– Да, выводы Ломброзо спорны, но хотя бы подумайте, доктор, ведь, может быть, психические больные счастливее нас! Им ведомы внутренние наслаждения, часто даже презрение к богатству...

В течение этой моей фразы доктор все тяжелее дышал, так что я должен был остановить свою речь, дабы не подвергнуть его опасности удушья.

– Черт знает что такое вы говорите!.. Боюсь, вы еще не поняли характер октябрьской революции и требований новой эпохи... когда все человечество должно собраться в единый кулак, а не иметь "внутренние наслаждения", на которые никто нынче попросту не имеет права!