Ради семьи
Шрифт:
— Нет, нет, пустое, чего там показываться. Перемелется — мука будет.
Но «все» не «перемололось», и в одно несчастное утро Ия уже была не в силах поднять с подушки отяжелевшей головы.
Когда же пансионерки, встревоженные ее осунувшимся лицом и общею слабостью, уговорили девушку поставить градусник, чтобы измерить температуру, термометр показал 40 градусов в какие-нибудь несколько минут.
Поднялась суматоха, волнение. Позвали Лидию Павловну, пригласили доктора.
Снова добродушный старик выстукивал и выслушивал самым внимательным образом
Не медля ни минуты, Ию одели потеплее и в собственной карете Лидии Павловны перевезли в ближайшую больницу. Там ее еще раз осмотрели, выслушали, выстукали. Затем, обложив всю грудь и спину горчичниками и компрессами, уложили в постель.
Но никакие компрессы, никакие горчичники уже не могли предотвратить ужасной болезни. К вечеру температура поднялась еще выше… Все тело Ии горело теперь как в огне. Она теперь уже ничего не помнила, не сознавала больше… Действительность исчезла для нее… Начался бред…
Ночь… Чуть светит мягким, приятным светом ночник под зеленым абажуром… Быстро, но бесшумно двигаются по больничной палате женского отделения белые фигуры сестриц. С крайней койки слышатся стоны… Запекшиеся от жара и потрескавшиеся губы произносят сумбурные, непонятные слова… Белокурая голова беспокойно мечется по подушке.
— Пить! — единственное сознательное слово срывается у больной.
Бесшумно приближается к кровати белая фигура сестрицы и подносит стакан с прохладительной жидкостью к горячим губам.
— Больно вам, голубушка? Где болит, родная? — спрашивает участливый голос, и гладко причесанная голова под белой косынкой ниже склоняется над больною. Но больная молчит и дико смотрит в склоненное над нею незнакомое лицо.
Вдруг улыбка, бессознательная, полубезумная, скользит по исхудалому лицу Ии.
— Мама — голубушка… Это вы? — шепчет она. — Не уходите, мамочка, моя радость. Здесь так страшно! Какая черная жуткая вода!.. Внизу омут… Там утонула, говорят, воспитанница… А вот и другая… Это Зюнгейка… Смотрите — смотрите! Какая она смешная!.. У нее рыбий хвост и плавники… И корона на голове, как у морской царицы… И меч у пояса… Ай, ай, как больно… Зачем она ударила меня своим мечом?
Тут дикий бред переходит в стоны… Сильнее мечется горячее тело… Жарче пылает отуманенная голова.
— Надо впрыснуть морфий, больная беспокоится… — говорит одна сестра другой, и обе, склоняясь над Ией, хлопочут около нее.
А днем приезжают Лидия Павловна с Катей. Иногда они берут кого-нибудь из воспитанниц… Чаще всего Еву, Маню Струеву, Шуру или Зюнгейку Карач, особенно сильно полюбивших Ию. Но Ия не узнает их. Она не слышит плача Кати, не видит взглядов то затаенной надежды, то скорбного отчаяния нескольких пар устремленных на нее встревоженных глаз… Ее здоровье ухудшается с каждым днем, с каждым часом… Болезнь прогрессирует каждую минуту. К воспалению легких присоединился теперь еще и гнойный плеврит.
Однажды больничный доктор, отведя в сторону Лидию Павловну, с серьезным, сосредоточенным лицом сказал ей:
— Есть
Начальница молча кивнула головой и отошла от него с угрюмым, замкнутым лицом. В тот день она была особенно заботлива и предупредительна к Кате и осторожно приготовила к печальному событию девочку. А вечером в дортуаре четвертого отделения многие из воспитанниц рыдали в голос, узнав о возможной смерти Ии. Другие ходили с бледными, растерянными лицами.
Шура Августова зарылась головою в подушки и повторяла, съедаемая отчаянием, одно и то же, без конца:
— Это из-за меня… Из-за меня одной она умрет… И если только это правда и она умрет, я тоже не хочу жить больше… и не хочу, и не могу…
Со стиснутыми губами, с белым, как снег, лицом около нее появилась Катя…
— Шура, перестань, я сестра ее, а видишь, не прихожу в отчаяние раньше времени. Боже мой, да молчи же, не кричи так! И без тебя тяжело невероятно!
Поздно вечером, когда все пансионерки уже спали. Катя села на кровати за ширмами в уголке сестры и полными отчаяния глазами вглядывалась в темноту осенней ночи.
Смутные думы кружились в ее юной головке. Катя думала о том, что нужно было бы завтра отслужить молебен о здравии болящей рабы Божьей Ии, что необходимо послать телеграмму в Венецию Андрюше о серьезном положении старшей сестры и письмо матери, осторожное, подготавливающее ее к несчастию письмо, чтобы не испугать насмерть их дорогую старушку.
Потом Катя опустилась на колени тут же, у постели Ии, и стала горячо молиться, без слов, одними мыслями, одним своим маленьким сердцем, разросшейся в нем огромной тревогой за сестру…
Опять утро… Сырое, осеннее, с неприятным, нудным дождем, барабанящим в оконные стекла палаты. Серый туман повис над городом и окутал своей промозглой пеленой дворцы и дома, сады, скверы. Нева нахмурилась и потемнела. В это утро Ие был сделан прокол в боку, пораженном плевритом. От боли ли или же вследствие выпущенного из бока гноя, но больная пришла, наконец, в сознание и открыла измученные глаза…
— Андрюша! — сорвалось с ее губ слабым, но радостным звуком.
Над ее койкой между белыми халатами докторов склонилась знакомая голова с густой вьющейся гривой. Серые добрые глаза смотрели на нее с неизъяснимой тревогой и любовью… А полные, добродушные губы ободряюще улыбались ей.
— Андрюша! — еще раз слабым голосом произнесла больная и, сделав усилие над собою, протянула руки.
Они были осыпаны в тот же миг поцелуями и залиты слезами, эти бедные, маленькие, до неузнаваемости исхудалые и пожелтевшие ручки.
Андрей Аркадьевич Басланов несколько дней назад примчался в Петербург, взволнованный телеграммой Кати.
Молодой художник уже неделю находился здесь. Он видел больную сестру в самом отчаянном, самом печальном положении все последние дни… Она бредила, стонала и, никого не узнавая, металась в кровати… И только сегодня, после сделанной ей операции, сознательно глядела.