Ради семьи
Шрифт:
— Никто тебя не обижает, дурочка…
— Довольно, mesdames, не в этом дело. До пререканий ли тут, когда идолище нашего ангела выкуривает! — И Маня Строева, размахивая руками, ловко спрыгнула с кафедры в самый центр шумевшего и волнующегося кружка. Оттуда вскочила одним прыжком на парту.
— Mesdames, что же делать? Что делать, говорите! — послышались растерянные голоса.
— Проверить, убедиться сначала, что это не утка, что действительно Басланиха потребовала скорейшего исчезновения Магдалиночки и тогда — бойкот! — произнес чей-то убедительный голос.
— Бойкотировать Басланову! Выражать ей на каждом
— Я ей стол чернилами оболью, — сорвалось с губ башкирки, — отомщу за Аллаха моего, за алмаз сердца — Магдалиночку. Или булавку воткну ей в сиденье стула.
— Ну не глупая ли ты девчонка после этого? — с негодованием вырвалось у Евы. — Ну сделаешь гадость Баслановой, и сама в три часа вылетишь из пансиона. И не придется тебе чаем и кумысом поить твоих генералов со звездами… Согласись сама, что глупо придумала ты все это, Зюнгейка, — закончила Ева, насмешливо поглядывая на сконфуженное и растерянное лицо башкирки.
— А сама-то ты, Ларская, теперь не будешь идти против класса? — обратилась к ней вызывающе Шура Августова.
— Пока что я остаюсь при особом мнении, mesdames; нужно еще убедиться в достоверности факта. Да и потом я не вижу причины бойкотировать Ию Аркадьевну. Она, по-моему, отчасти права, Магдалиночка — ангел, но ангел, не лишенный чрезмерной сентиментальности и уж такой мягкосердечности, из-за которой все вы распустились и стали совсем как уличные мальчишки.
— Что? Да как ты смеешь? Сама-то хороша, пожалуйста, не важничай! Воображаешь, что из-за дяди-сановника все твои дерзости будут сходить тебе с рук. Сама в трех учебных заведениях побывала, прежде чем попала сюда. И смеет еще сравнивать нас с уличными мальчишками! Выскочка, сановница, терпеть не можем тебя, — зазвучали негодующие голоса вокруг Евы.
Последняя, как ни в чем не бывало, сложила руки на груди и оглядывала толпившихся вокруг нее рассерженных девочек спокойными насмешливыми глазами.
А девочки волновались все больше и кричали все громче с каждой минутой.
— Бойкот! Бойкот! Если то, что передала Шура, — правда, будем бойкотировать идолище бесчувственное, станем изводить ее на каждом шагу. Выражать ей свое презрение, антипатию, ненависть. Пусть почувствует, как дорога нам была Магдалиночка наша, как мы все любили нашего ангела! Да, любили, любили, как никого.
Вдруг неожиданно стихли крики. Одна Маня Струева, взобравшаяся с ногами на парту, кричала еще что-то, повернувшись спиною к двери.
— Шшш! — зашикали на нее подруги. — Струева, слезай! Слезай скорее! Лидия Павловна!
Действительно, в дверях класса показалась миниатюрная фигурка начальницы. За нею была видна стройная фигура Ии.
— Струева, — строго обратилась Лидия Павловна к расходившейся Мане. — Бог знает, что у вас за манеры. Барышни не должны скакать по столам и кричать на всю улицу. Стыдитесь, что до сих пор, несмотря ни на какие старания с нашей стороны, вы остались таким же отчаянным мальчишкой-сорванцом, каким и поступили в наше уважаемое всеми учебное заведение. Да, Магдалина Осиповна была действительно через меру добра к вам. И нужно приложить много усилий, чтобы подтянуть вашу распущенность. О ней, именно о нашей уважаемой наставнице, я и пришла сообщить вам, дети. Здоровье Магдалины Осиповны так пошатнулось за последнее время, что обстоятельства
Дружное «ах», вырвавшееся из уст двадцати девочек, легким вздохом пронеслось по классу.
— Она уехала! Мы ее не увидим! Ее бессовестно удалили раньше установленного срока из пансиона! — Вот какова была мысль, мелькнувшая в каждой из присутствовавших здесь юных головок. И словно по мановению волшебного жезла глаза пансионерок сразу обратились в сторону Ии.
— Вот та, из-за которой принуждена была уехать внезапно эта милая, кроткая Магдалиночка! — Пронеслось новою мыслью в юных головках. И сколько явного, плохо скрытого под маской корректности негодования отразили все эти светлые и темные глазки!
Ия стойко выдержала недоброжелательные взгляды своих будущих воспитанниц. Спокойно, без тени смущения смотрели ее серые строгие глаза. И только когда кто-то громко зарыдал в углу класса, она, не торопясь, прошла туда, склонилась над плачущей и своим ровным, спокойным голосом негромко проговорила:
— Полно отчаиваться и горевать понапрасну… Если вы действительно любите вашу Магдалину Осиповну так сильно, как говорите, то вы должны только радоваться тому, что она нашла возможность уехать на юг для лечения. — И, обращаясь уже ко всему классу, добавила, повышая голос: — Приготовьте ваши тетради, дети, сейчас начнется письменная работа по русскому языку. Господин Вадимов уже пришел.
И как ни в чем не бывало она заняла свое место за маленьким столом у окна.
Глава VII
Это был пестрый, богатый впечатлениями день. Уже в то время, пока учитель русской словесности Алексей Федорович Вадимов, высокий желчный старик, ярый поклонник классиков и гонитель всяких новшеств в литературе, задавал тему нового классного сочинения и, стоя у доски, писал на ней мелом план работы, Ия поймала несколько обращенных по ее адресу взглядов, полных откровенной ненависти и вражды. Она сделала вид, что не обратила на них ни малейшего внимания.
Но вот Вадимов написал план и приблизился к ней.
— Познакомимся, барышня. Вы заместительница Магдалины Осиповны, — протягивая руку Ие и резко встряхивая ее нервным пожатием, произнес он отрывисто: — Что ж, дело хорошее… Дело воспитания, говорю, хорошее, — в непонятном раздражении повторил он. — Только, жаль, молоды вы очень, барышня… Не справиться вам, пожалуй, с такой избалованной публикой. — Тут он небрежно кивнул через плечо на пансионерок… — Распустила их уж очень предшественница ваша. Набаловала себе на голову. Подтягивать вам их придется, барышня, что и говорить, сильно подтягивать. Ну, что ж, подавай бог, подавай бог!
Он еще раз пожал руку Ие и отошел было к кафедре, но вдруг неожиданно вернулся и, понижая голос чуть не до шепота, спросил:
— А вы как насчет литературы новенькой, стряпни этой модернистов, импрессионистов и тому подобных «истов», — вы их, поди, запоем читаете? А?
Ия подняла на учителя свои спокойные глаза:
— Да, я читаю новых авторов. Многие из них талантливы. Но лучше Пушкина, Гоголя, Тургенева и Толстого, Лермонтова и Некрасова я не знаю никого! — без запинки отвечала она.